Падение Левиафана (СИ) - Старый Денис - Страница 12

Михаил Васильевич Ломоносов посмотрел на своего начальника.

— Мы работаем, Михайло! Цех кирпичный. Ничего с ним не станется. И на высоте мы, не затопит, — сказал начальник мастерской.

— Профессор Бильфингер — голова! — восхитился Ломоносов.

— А ты, недоросль, давай-ка к работе, — сказал Нартов, словно бы ревновал лучшего из адъюнктов.

И пусть лето прохладное, дождливое, пусть бушеет ураган, но истинное пекло царило не на улице. Оно билось, ревело и дышало сажей под высокими сводами Императорской мастеровой. Не в той, что напротив Зимнего дворца

Здесь, в полумраке, рассекаемом снопами оранжевых искр, рождался левиафан.

Андрей Константинович Нартов, личный токарь и механик государя, вытер закопченным рукавом пот, заливавший глаза.

— Вот она — истинная красота, дела рук человека! А не то что там гадания разные, — сказал Нартов.

Перед ним громоздилось нечто невообразимое. Сплетение начищенной меди, чугунных тяг, могучих клепаных котлов и огромного, в два человеческих роста, балансира. «Огненная машина» — так называл ее сам император Петр Алексеевич.

— Сюда смотри, Михайло!

Нартов опустил взгляд на раскатанные по дубовому верстаку ватманы. Чертежи были испещрены торопливым, угловатым почерком государя. Но Андрей Константинович, знавший Петра с юности, мог бы поклясться на Евангелии: эти формулы, эти безупречные разрезы клапанов и цилиндров чертил не тот Петр, что рубил мачты на верфях.

В последние годы в царя словно вселился иной дух — зрящий сквозь столетия. Чертежи пугали своей невозможной, математической гармонией. Там, где европейские механики Ньюкомен и Севери шли вслепую, чертежи императора предлагали изящное, пугающе совершенное решение: закрытый цилиндр, отдельный конденсатор пара и хитроумную систему золотников.

— Не лезет, Андрей Константинович! Хоть ты тресни, не лезет вал в подшипник!

Голос гулким басом прокатился под сводами. Нартов обернулся. Ломоносов, помня чертеж досконально, не смотрел вновь на него. Он у подножия чугунного цилиндра, по пояс голый, блестящий от пота, как ожившая бронзовая статуя, уже орудовал тяжеленным гаечным ключом. Шестнадцатилетний архангельский отрок. Михайло Ломоносов. Надежда русской науки.

Государь выдернул этого медвежонка с поморских берегов, словно почувствовав в нем родственную, неукротимую стихию. И Нартов, поначалу скептически отнесшийся к «дикому» юноше, теперь не мог нарадоваться. В этом широколобом парне с пудовыми кулаками скрывался ум такой пугающей остроты, что старому механику порой становилось не по себе.

— Остынь, Михайло, — хрипло бросил Нартов, подходя к цилиндру. — Не бери дуром. Это тебе не сети тянуть. Здесь допуск — в волос толщиной. Государь в чертеже указал зазор в десятую долю дюйма.

— Да какой тут зазор, дядька! — Ломоносов в сердцах швырнул ключ на каменный пол. Звон ударил по ушам. Юноша ткнул толстым, измазанным в сурике пальцем в блестящий бок поршня. — Ты на металл глянь! Это же не чугун, это губка! Мы вчерась в котел давление дали — всего две атмосферы по манометру, как в записях государевых, а из стенок пар пошел! Металл дышит! Пористый он!

Нартов помрачнел. Михайло попал в самую больную точку. Гениальная задумка разбивалась о суровую реальность. Машина требовала немыслимой для нынешних литейных дворов точности и чистоты металла.

— Отбраковка, — процедил сквозь зубы Андрей Константинович, проводя рукой по шершавой чугунной стенке.

— Отбраковка⁈ — раздался от дверей брезгливый, растягивающий слова голос.

Сказал так, как ребенок обиделся. Снова брак? Да когда же получится?

В мастерскую, брезгливо прикрывая надушенным батистовым платком нос от запаха серы и горелого масла, вошел обер-интендант Литейного ведомства, барон Генрих фон Корф. За его спиной жались двое писарей. На бароне был безукоризненный синий камзол, который казался насмешкой над прокопченными рубахами механиков.

— Вы опять изволите портить казенный материал, господин Нартов? — Корф остановился в трех шагах от машины, рассматривая ее как диковинное, но бесполезное чучело. — Я выделяю вам лучший уральский чугун. А вы, со своими нелепыми фантазиями об огненных мельницах, только жжете уголь.

Нартов сжал челюсти так, что желваки вздулись под кожей. Корфу Нартов не подчинялся. Но вот работать приходилось. Сложно работать. Барон был прижимистым, считал каждый пуд чугуна, словно бы отдавал на мастерскую не свиной металл, а золото. Говорили, что государю такой экономный подход нравится. Но Нартов был уверен, что врут.

Подчиняться не должен. Может даже и требовать с барона. Но сословность… ее то никто не отменял. Пусть Нартов и дворянин, но графа, как ходили слухи, что это будет, не заслужил. Скорее всего, именно это детище и может создать нового русского графа. Но для этого паровая махина должна заработать.

— Вы называете это лучшим чугуном, герр Корф? — Нартов шагнул к барону. И все же, когда дело касается работы, порой, в сердцах, начальник мастерской мог и забыться, что перед ним титулованный чиновник. — В этой отливке шлака больше, чем железа! Вы взяли из казны золото за очистку руды, а прислали мне черновой сляб! Цилиндр не держит пар!

— Вы забываетесь, Нартов! — взвизгнул Корф, бледнея. — Ваша машина — химера! Немецкие академики уже доказали, что пар не может толкать колесо с такой силой. То, что начеркал… то, что выдумал себе государь в горячке — это безумие. А вы и этот дикарь, — он брезгливо кивнул на Ломоносова, — просто криворукие плотники!

Воздух в мастерской, казалось, воспламенился.

Никто не успел моргнуть, как Ломоносов, с быстротой, немыслимой для его медвежьей комплекции, оказался рядом с бароном. Юноша не ударил его. Он просто наклонился к тяжелому чугунному обломку — бракованному вентилю, весившему пуда полтора, — поднял его одной рукой с пола и с грохотом обрушил на дубовый стол прямо перед носом интенданта. Стол жалобно хрустнул.

— Дикарь, говоришь? — тихо, с ледяной яростью в голосе, произнес Ломоносов. Его синие глаза пронзали Корфа насквозь. — А ну, посмотри сюда, ваша милость.

Михайло схватил тяжелый кузнечный молот и с размаху ударил по чугунному вентилю. Тот не просто раскололся — он брызнул в стороны крошевом, как гнилой орех.

— Нартов, угомони своего медведя! — обратился за помощью Корф.

Нрав свой Михайло уже успел проявить. А еще все знали, что государь, словно бы к своему сыну, относился к Ломоносову. А может и был тот сыном? Многие считали, могло ли так быть. Вот за такие подсчеты бывало Михайло, за честное имя матушки своей, носы и разбивал грамотеям.

— Видишь излом, барон? — Ломоносов схватил Корфа за кружева камзола и ткнул его носом к разбитому металлу. — Он серый! Тут углерода втрое против нормы, да пузыри воздушные! Ты не просто вор, барон. Ты — вредитель. Государь за такие шутки на дыбу вешает.

— Пусти! — завизжал Корф, вырываясь из железной хватки подростка. — Я буду жаловаться в Сенат! Вас сгноят в казематах!

— Жалуйся, — холодно отрезал Нартов, подходя ближе и кладя руку на плечо тяжело дышащему Ломоносову. — Только Сенату я покажу вот этот кусок шлака. И расчеты из государевой тетради. Ты что ли их назвал никчемными?

Барон побледнел. Такую крамолу, если на него повесят ее, можно и не отмыть. И эту слабину почувствовал и Нартов.

— Убирайся, Корф. И если к утру здесь не будет болванки чистого, отборного металла без раковин — я сам приду к тебе домой. С этим же молотом, — сказал он.

Барон, попятившись, едва не споткнулся о порог. Бросив полный ненависти взгляд на гигантскую машину, он выскочил за дверь, сопровождаемый бледными писарями.

В мастерской повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь гудением пламени в горне.

На самом деле, они просто никак не могут найти общий язык. Так бывает, что все радеют за хорошее, стремятся сделать свою работу, но она не идет, как следует. Корф скорее не прижимистый, он правильно ведет документы, выдает по нормам, не более. Разбирался бы сам лучше в металле, так и брака меньше было.