Меченый. Мир никогда не будет прежним (СИ) - Савинков Андрей Николаевич - Страница 55

В международных отношениях оно по сути то же самое. Вот есть корпорация Фольксваген, имеется у нее завод в Индонезии, кто мешает в произвольный момент времени его отжать? Раньше мешала выстроенная система. Ты отжал завод, завтра на тебя подали в международный суд, начали арестовывать твои суда и самолеты, закрыли доступ к кредитам, санкции повесили и так далее — имелся механизм принуждения, основанный на общем консенсусе. А теперь он исчез. Вместе с консенсусом. Остались только те страны, которые могут подогнать авианосец к берегам другой страны и защитить свое силой, и те, кто не может. Причем реально защитить свои активы силой могли только США и СССР — только эти две страны имели достаточно военной силы для проецирования ее на весь мир — и при этом Америка, у которой конфисковывать имущество стали массово — глупо было бы думать, что фактически кидок с долларами все просто молча проглотят, — оказалась на растяжке. Либо воевать со всем миром, либо «отпустить» ситуацию и сосредоточиться на обороне своего дома. Вашингтон выбрал второе.

И в общем к чему я это подвожу — в какой-то момент идея того, что конфисковывать заводы и собственность глобально можно не только у янки, а у всех подряд, все равно ни инвестиций, ни кредитов в обозримом будущем не ожидалось, а часть производств и так стояли без работы из-за разорванных логистических цепочек, начала овладевать правительствами «третьих стран» в массовом порядке. Там где вообще сохранились какие-то правительства.

Первыми двери в бездну открыли венесуэльцы с неугомонным Уго Чавесом. В этой истории из-за более дорогой нефти во второй половине 1980-х Венесуэла жила сильно богаче, поэтому революционная ситуация там не сложилась. Чавес — вот бывают же люди с такой натурой, что в любой ситуации не смогут сидеть тихо — все равно пытался мутить воду, даже успел отсидеть пару лет за подготовку переворота, а когда вышел из тюрьмы, поехал на Кубу, начал налаживать отношения с Кастро. В общем — не успокоился.

И когда все полетело в тартарары, все же сумел вылезти наверх и на фоне общей растерянности взять власть, причем почти легально. Впрочем, это не важно, кого в такой ситуации интересует легальность. Важно то, что именно тотальная национализация всех иностранных компаний, объявленная Чавесом 13 марта 1996 года, стала тем триггером, который запустил подобные процессы по всему миру. Латинская Америка, Юго-Восточная Азия, Африка — все бывшие «полуколонии», являвшиеся фундаментом капитализма, чей дешевый труд и бесплатные ресурсы позволяли золотому миллиарду жить припеваючи очень — быстро поняли, что дядя полицейский на авианосце к ним больше не приплывет.

Заводы, инфраструктурные объекты, недвижимость, земля, добычные предприятия — далеко не полный список того, чего в течение каких-то трех месяцев лишились западные инвесторы. Если говорить о цифрах, то на 1994 год общие инвестиции «глобального запада» в «третий мир» составляли около 2,5 триллиона долларов. Большая часть из них представляли собой кредиты, акции, облигации, другие ценные бумаги — это уже все превратилось в тыкву осенью и не стоило ничего. А вот чисто имущественная часть, которую можно было потрогать руками, стоила примерно 600–700 миллиардов долларов в докризисных ценах. Ну или примерно 600–700 миллионов СР, если в нынешние цены переводить.

Часть конфискованного реально не стоила ничего. Что стоит доля в недостроенном небоскребе, который никто и никогда не достроит? Ничего. Что стоит земля, которую никто не собирается обрабатывать? Не много. А завод, который собирал машины из запчастей, привезенных с другого конца шарика? Этот объект скорее вообще убыток генерить будет. Но имелись и реально ликвидные объекты: железные дороги, порты, возделываемые поля, жилая недвижимость. Ах да — нефтедобыча и например добыча урановой руды.

Когда в Нигере национализировали урановые рудники, с которых Франция добывала себе топливо для своей 75% атомной генерации, где-то в Париже в Елисейском дворце кому-то точно поплохело. Вообще-то мы давно предлагали правительству Нигера национализировать урановую добычу, создать совместное предприятие с СССР, а в качестве своего взноса — мы бы им АЭС построили, работающую фактически на местном топливе. Однако нигерийцы даже видя уже сформировавшуюся просоветскую ось Бенин-Буркина-Фасо-Мали, — даже с учетом пришедшего летом к власти относительно лояльного нам правительства — ссориться с Францией все равно не хотели. До этого момента.

Впрочем, сейчас не о проблемах французов, а о том, что данный процесс привел к изъятию с балансов западных компаний относительно ликвидного имущества на сумму в полтриллиона докризисных долларов. Это много. Это много было год назад, а с тех пор общее количество имущества в мире резко сократилось и такой удар вызвал очередную — какую уже по счету: пятую, седьмую, десятую? — волну кризиса.

Во-первых, начали падать банки. Опять. Уже не просто маленькие или большие, а системообразующие. Например 14 апреля 1996 года о «временном» прекращении исполнения своих обязательств объявила Credit Suisse, у которой было много инвестиций в африканские сырьевые активы и потери еще лишних 1,2 миллиарда долларов — в докризисных ценах понятное дело — или около 3 миллиардов швейцарских франков с учетом инфляции и перехода на учет в нацвалюте, банк не пережил. 18 апреля было срочно объявлено о слиянии Credit Suisse и UBS и выделении получившемуся монстру дополнительной ликвидности.

И подобные процессы шли повсеместно: шатались банки такого уровня, банкротство которых государства уже не могли себе позволить, поэтому началась новая волна слияний и поглощений. С нашей стороны железного занавеса это смотрелось особенно смешно, потому что выглядело как будто в каждой стране в итоге останется только один банк. Госбанк. Как в Союзе. Интересный такой способ перехода от капитализма к коммунизму, вряд ли кто-то из классиков марксизма-ленинизма его рассматривал.

Во-вторых, процесс массовой национализации активов привел к новому сбою цепочек поставок. Нужно понимать, что несмотря на весь логистический ужас, суда с товарами худо-бедно как-то все равно плавали. Государства договаривались о взаимных гарантиях и бартере, выстраивались новые связи, спешно и во многом хаотично образовывались клиринговые союзы, валютные зоны. 1 апреля 1996 года Китай объявил о выпуске «Сырьевого юаня» с явным намерением подмять под себя ЮВА — короче говоря, процесс шел.

И вот в момент, когда проблему «погрузить уже добытое сырье на судно, провести платеж и доставить заказчику» если еще не решили глобально, то хотя бы поняли, в какую сторону двигаться для ее решения, появилась новая. Как добыть сырье с рудника, ранее принадлежавшего французской компании, и как его погрузить в порту, ранее принадлежавшем английской компании, если и первое и второе национализировали?

А ведь есть еще в-третьих: западные страны начали в свою очередь конфисковывать имущество своих бывших «колоний». Условная урановая руда из Нигера, которую Нигер теперь считал своей, была конфискована в порту Марселя в качестве компенсации за отъем добычных предприятий. Естественно правительство Нигера не будет отгружать новую партию, пока не заплатят за предыдущую, а французы не будут платить, пока им не вернут национализированное имущество. Тупик.

В нашей истории подобное было с Кубой, которая национализировала американские предприятия после революции и вылилось это в 60 лет блокады и санкций, подобный результат, экстраполированный на весь мир, цивилизация могла и не пережить.

В дальнейшем — уже летом-осенью 1996 года — ситуация развивалась в логике распада мира на все меньшие и меньшие экономические кластеры. Суда начали уходить в «тень», появилась практика перегрузки товара прямо в море или в третьих портах для того, чтобы скрыть порт происхождения груза и порт назначения, потому что иначе его могли просто конфисковать. Местами желание конфисковать хоть что-то чужое перерастало в откровенное пиратство, в проливах, в узловых точках мировой торговли начали дежурить военные корабли разных государств, особо ценные грузы стали водить караванами под прикрытием флота. Все это естественно еще сильнее сказывалось на стоимости груза и соответственно — на уровне жизни конечного потребителя. Причем на обоих концах логистической цепочки.