Меченый. Мир никогда не будет прежним (СИ) - Савинков Андрей Николаевич - Страница 52

А еще зимой 1995–1996 года в Европе как назло выкинула фортель погода. Температуры в среднем болтались на 2–4 градуса ниже предыдущих лет, иначе как аномально-холодными эти месяцы назвать было просто невозможно. На севере Шотландии перед Новым Годом температура падала до −27 градусов, север Германии буквально замерзал, даже в Берлине с ноября по март минусовую температуру регистрировали 132 дня из 152, это был рекорд, ближайшее значение было аж в 1908–1909 году, когда минусовых дней насчитали 128. Швеция замерзала при температуре −30, Данию заносило снегом, снег выпал даже в Риме, где его не видели больше десяти лет.

А в этой ситуации народ с запада потихоньку потянулся на восток. Восточная Европа всегда была беднее западной просто за счет худшего климата — как говорил Наполеон: «география — это судьба» — но именно здесь и сейчас на востоке было то, что закончилось на западе. Стабильность, тепло, электричество, еда. Фундамент пирамиды Маслова, без которого красивые витрины и доступ к роскоши без ограничения уже выглядели далеко не так привлекательно.

И вот наверное впервые я даже не знаю с каких времен, может быть со времен Тридцатилетней войны, люди «оттуда» начали активно двигать «сюда». Надо признать, что поначалу поток этот был едва заметен, инерция мышления, здесь у них — ничего с этим не сделаешь, когда годами ты привык считать, что здесь — «земля обетованная и цветущий сад», а там «ГУЛАГ и красные комиссары расстреливают каждого второго», трудно перестроиться. Даже учитывая развивавшийся от года к году туризм в Союз, сколько реально тех же западных немцев до 1995 года были на территории Восточного блока? Единицы процентов.

Перелом наступил как раз зимой. Когда 4 января в Берлине температура опустилась до −20 и из-за нехватки мощности случился блекаут — веерные отключения начались раньше, но обычно до этого они не превышали трех-четырех часов — и местные немцы начали натурально замерзать, в них что-то сломалось. Нет, электричество потом починили — правда отключения стали еще жестче, — но вот общее ощущение безнадеги…

Нужно понимать, что Западный Берлин все время существования был насквозь дотационным. Фактически никакой промышленности там к описываемому моменту не было, город жил за счет дотаций «с большой земли» — на секундочку на это тратилось 6–7 миллиардов марок в год или 2% от госбюджета страны — и статуса налогового убежища. Широко известны случаи, когда свиные туши завозились из основной части ФРГ, по документам их разделывали в Западном Берлине, а фактически не доставали из рефрижератора, и потом увозили обратно, получая налоговые льготы.

Короче говоря, никакой самостоятельной жизнеспособности у этой витрины капитализма не было, и когда начало прижимать… Ну как я понимаю, в Бонне прагматично решили спасать то, что спасти можно и бросить на произвол судьбы то, что спасти нельзя. Западный Берлин вот как раз был отнесен ко второй категории. Два миллиона населения, которые не производят ничего полезного, а только прожирают дотации и работают живой витриной, в новый бюджет на 1996 год впихнуть оказалось некуда.

Что это означало на месте? Безработица в городе скачком выросла до 45–50%, продовольствие подорожало еще сильнее, чем в остальной стране, проблемы с электричеством и отоплением. Люди начали выходить ночью в парки и рубить деревья и кусты на дрова. Участились пожары от самодельных печек-буржуек, случаи, когда целые семьи гибли от отравления угарным газом, стали мелькать в новостях со страшной регулярностью, процент же дополнительной смертности из-за холода и плохого питания вовсе подсчитать невозможно.

Темные улицы без освещения, темные витрины, западные немцы, которые как будто 60 лет участвовали в безостановочном празднике жизни, он неожиданно закончился и больше ничего не осталось. Раньше Берлин сравнивали с концлагерем наоборот, но теперь вид горящих окон по ту сторону колючей проволоки, когда у тебя дома темно и холодно, вызывал строго обратные ассоциации.

Люди просто начали разбегаться. Кто-то побежал на запад — тысяч примерно триста к концу зимы уехало «на материк», что кстати сделало положение оставшихся еще хуже — в надежде «пережить» плохие времена и вернуться, кто-то побежал на восток. И вот эти 55 тысяч человек, которые запросили убежища в ГДР, стали символом того, что мир поменялся.

Всего же за зиму 1995–1996 на территорию СЭВ — мы этот тренд подхватили и при всех консульских учреждениях начали открывать вербовочно-переселенческие конторы — из стран Европы въехало около 400 тысяч человек. Только из Западного Берлина за «железный занавес» — в смысле не только в ГДР, а во все страны суммарно — перешло около 100 тысяч. Это был еще не всесметающий вал переселения народов — и я в общем-то сомневался, что в итоге в Европе будет настолько плохо, по крайней мере пока им было чем платить Союзу за энергоносители и продовольствие — но часть квалифицированных рабочих, инженеров, медиков, других специалистов мы «подмели», что приятно. Научные сотрудники опять же — ресурсов на науку у стран Европы естественно в моменте не имелось, было бы глупо упускать такой шанс.

Март 1996 года в Советском Союзе прошел под знаком очередного — юбилейного на секундочку, большое дело — тридцатого съезда КПСС. Общее настроение было приподнятым, разгорающийся мировой пожар за границами СЭВ начал реально — и я даже не знаю, это наша пропаганда хорошо постаралась или действительно так оно выглядело для стороннего человека — восприниматься как разгорающийся пожар мировой революции. Наверное не нужно говорить, что политики, люди сумевшие добраться в своей деятельности до определенных высот, прошедшие по головам неудачников, в массе своей тотальные циники. Это не хорошо и не плохо, это так просто есть. И вот тут на Съезде я едва ли не впервые увидел, что вот эти самые люди начали демонстрировать признаки веры. Той самой, которая с большой буквы.

В самом деле можно такую аналогию представить: собрались кардиналы на выборы нового папы, там про политику что-то трут, клановые интересы обсуждают, денежные потоки, влияние… И тут к ним архангел Михаил спускается и говорит, что оказывается все написанное в Библии — правда и они вообще молодцы, что все 2000 лет занимались распространением христианского учения. Иначе как фрустрацией реакцию на такой перфоманс наверное назвать было бы просто нельзя.

— Добрый день, Валентин Сергеевич, как настроение? — Павлов в этой истории не стал главой совета министров, пока во всяком случае, но зато показал себя весьма крепким и адекватным профессионалом на посту главы ГосКомЦен. Учитывая нашу стратегию с ползучей управляемой инфляцией, данная позиция была тоже максимально ответственной.

— Отлично, Михаил Сергеевич. Просто прекрасно, — Павлов в своих темных очках просто светился от радости. Еще бы, его на этом Съезде предполагалось утвердить кандидатом в члены Политбюро. Что характерно, это было даже не моя идея, а «группы товарищей» от финансового блока.

— Это хорошо, увидимся в Президиуме, — я пожал экономисту руку и пошел «общаться с народом» дальше.

Старая гвардия потихоньку уходила. Ушел Лигачев — на пенсию к счастью, — Никонов умер, Зайков поймал инфаркт и был вынужден подать в отставку… На их место приходили новые люди: Черномырдин, Павлов. Легасов вот полноценным членом Политбюро стал в качестве куратора всей советской науки. Стародубцев — это все еще оглядывался на членов ГКЧП моего мира — получил пост секретаря ЦК и куратора сельского хозяйства вместо Никонова. С одной стороны немного грустно, а с другой — это нормальный порядок вещей, когда люди не сидят в правительстве до талого, до полного разрушения личности, а вовремя уходят, давая дорогу более молодым. Вот Кириенко опять же, проработав три года на посту секретаря Харьковской области, был выдернут обратно в Москву и назначен на должность секретаря ЦК по кадрам. Фактически прямая замена Лигачеву, открывающая дорогу в Политбюро. Не сейчас конечно, все же тридцать шесть лет — это маловато, но лет через пять — вполне.