Танцовщица - Андрес Кэти - Страница 16

Дамир развернулся и пошел к выходу, на ходу доставая телефон. Я пошла следом, кутаясь в его пиджак, который пах им так сильно, что кружилась голова. Раунд остался за мной. Но я понимала: вечер будет тяжелым. Очень тяжелым.

Глава 11

Дамир

Эта женщина меня доканает. В могилу сведет.

Я выжимал педаль газа, лавируя в вечернем потоке, и чувствовал, как внутри закипает глухое раздражение, смешанное с привычной уже тревогой. Мой идеально выверенный план трещал по швам. Снова.

— Ты уверена? — спросил я, не отрывая взгляда от дороги.

— Да, — голос Киры звучал виновато и тихо. Она сидела рядом, все так же кутаясь в мой пиджак, и судорожно перебирала содержимое крохотного клатча, который ей всучили в салоне. — Там только помада и телефон. Я… я перекладывала вещи из худи, когда меня торопили, и, видимо, косметичка осталась на столике у зеркала.

С силой сжал руль, чувствуя, как кожаная оплетка скрипит под пальцами.

Я рассказывал о бабушке?

Так вот, Кира была абсолютно такой же. Только у нее не было старческой деменции. У нее была катастрофическая, детская безалаберность, помноженная на упрямство.

— У меня сахар пять и пять был полчаса назад, — пробормотала она, заметив, как напряглись мои плечи. — Может, обойдется? Там же ужин, я просто не буду есть углеводы…

— А если стресс? — резко перебил я. — Если Регина что-то ляпнет, и у тебя скакнет адреналин? Или алкоголь? Ты понимаешь, что мы едем не в кино, а в серпентарий?

Она замолчала. Я бросил быстрый взгляд в ее сторону. Она побледнела. Не так сильно, как в ту ночь, но ее руки, сжимающие проклятый бесполезный клатч, мелко дрожали. То ли от страха, что я буду орать, то ли гипогликемия уже начинала передавать свои «приветы».

— Мне… мне уже немного не по себе, — призналась она шепотом, отворачиваясь к окну. — Руки трясутся.

Я выругался сквозь зубы. Громко, грязно, так, как не положено генеральному директору.

Визг тормозов заставил водителя соседней машины испуганно шарахнуться в сторону. Я резко выкрутил руль, разворачиваясь через две сплошные. Плевать на штрафы. Плевать на правила.

— Мы возвращаемся, — отрезал я.

— Мы опоздаем, — пискнула Кира. — Дамир, начало в семь. Уже без пятнадцати. Пока доедем обратно, пока заберем, пока вернемся… Это час, не меньше! Твой отец нас расстреляет.

— Пусть расстреливает, — рыкнул я, вдавливая газ в пол. — Это лучше, чем ты рухнешь в кому лицом в салат на глазах у всей бизнес-элиты Москвы. Тогда нас точно запомнят, но не так, как я планировал.

Обратная дорога казалась вечностью.

В салоне уже было темно и закрыто, но я так долбил в стеклянную дверь, что охранник, наверное, решил, что начался штурм. Когда заспанный администратор вынес нам забытую косметичку, я был готов убивать.

Кира сделала замер прямо в машине.

— Четыре и два, — выдохнула она, быстро доставая шприц-ручку и ампулу с глюкозой на всякий случай. — Падает. Ты был прав.

Она жадно съела конфету, которую выудила из недр своей косметички. Я смотрел на это и думал, что моя жизнь превратилась в какой-то безумный квест по поддержанию жизнедеятельности этой невыносимой блондинки.

— Прости, — сказала она, когда мы снова мчались в сторону центра. Она уже не дрожала, в голубые глаза вернулся блеск. — Я просто… переволновалась из-за платья, из-за тебя, из-за всего этого цирка.

— Замолчи, Ветрова, — устало бросил я. — Прошу, просто замолчи.

Мы опоздали ровно на час.

Шестьдесят минут.

В мире большого бизнеса опоздание на пятнадцать минут — это неуважение. Опоздание на полчаса — оскорбление. Опоздание на час — это декларация войны или… демонстрация абсолютной власти.

Подъезжая к парадному входу отеля «Ритц», я видел, что красная дорожка уже пуста. Все гости внутри. Фотографы, скучающие у входа, уже собирали аппаратуру, но, увидев мой «Гелендваген», встрепенулись, как стая стервятников.

— Мы опоздали, — констатировала Кира, глядя на пустую лестницу. — Это провал?

Я заглушил мотор и повернулся к ней.

Сейчас или никогда.

— Нет, — я медленно улыбнулся, чувствуя, как внутри просыпается холодный азарт. — Это не провал. Это выход хедлайнеров. Короли не приходят вовремя, Кира. Короли приходят тогда, когда считают нужным.

Я вышел из машины, обошел ее и открыл пассажирскую дверь.

Вспышки камер тут же ослепили нас.

— Сними пиджак, — скомандовал я, протягивая ей руку.

Кира на секунду замешкалась. В ее глазах мелькнул страх — тот самый, девочки из провинции, которая боится осуждения.

— Кира, — я наклонился к ней, глядя прямо в глаза. — Ты — женщина на пять миллионов. Ты — моя женщина. Покажи им это.

Она глубоко вздохнула. Ее подбородок вздернулся вверх. Одним плавным движением она скинула мой пиджак на сиденье.

Жидкое серебро платья блеснуло под светом софитов.

Когда она взяла меня за руку и вышла из машины, у фотографов случилась истерика. Щелчки затворов слились в один сплошной треск.

Она была великолепна. Разрез на бедре открывал длинную, стройную ногу при каждом шаге. Спина была обнажена вызывающе, дерзко, но ее идеально ровная осанка превращала эту наготу в искусство.

Я положил ладонь ей на талию — на голую, горячую кожу спины. Почувствовал, как она вздрогнула, но не отстранилась. Наоборот, прижалась ко мне чуть плотнее.

— Идем, — шепнул я ей на ухо. — И помни: ты смотришь на них как на грязь.

Мы вошли в огромный бальный зал в тот момент, когда отец произносил тост.

— …и я горжусь тем, что моя семья всегда чтит традиции, всегда пунктуальна и всегда едина…

Двери распахнулись.

Триста голов повернулись в нашу сторону.

Повисла тишина. Такая звонкая, что было слышно, как звякнула вилка, выпавшая из чьих-то ослабевших пальцев.

Отец замолк на полуслове, его лицо начало наливаться багровым цветом. Карим, стоявший рядом с ним с бокалом шампанского, застыл с открытым ртом.

А Регина…

Я нашел ее взглядом. Она стояла в своем безупречном, но скучном золотом платье, похожая на дорогую статуэтку. И она смотрела на Киру.

На это платье цвета стали. На эту открытую спину. На мою руку, лежащую на ее талии.

В глазах Регины я увидел не просто зависть. Я увидел шок. И страх.

Кира сжала мою руку чуть сильнее, но ее лицо оставалось бесстрастным, ледяным и прекрасным. Она медленно обвела зал взглядом, задержалась на моем отце и едва заметно, царственно кивнула ему, словно разрешая продолжать.

— Добрый вечер, — громко, на весь зал произнес я, разбивая тишину. — Прошу прощения за задержку. Моя невеста… требовала особого внимания.

По залу прошел шепоток. Двусмысленность фразы была намеренной. Я почувствовал, как щеки Киры едва заметно порозовели, но она выдержала марку, подарив мне взгляд, полный обожания (или желания убить, что в данном случае выглядело одинаково страстно).

***

Мы прошли через зал, как ледокол сквозь арктические льды. Я чувствовал, как сотни глаз буравят наши спины. Мужчины смотрели с жадным, нескрываемым интересом, женщины — с тем особым видом сканирующей ненависти, на который способны только светские львицы, увидевшие конкурентку моложе и ярче себя.

Отец все-таки закончил тост — скомканно, сухо — и сел. Мы подошли к главному столу.

— Ты опоздал, — процедил он, не глядя на меня, когда я отодвинул стул для Киры. — Это неуважение к совету директоров.

— Пробки, отец, — небрежно бросил я, занимая место рядом с ней. — Москва стоит.

— Странно, — подал голос Карим, сидевший напротив. Он пожирал Киру глазами, забыв о том, что рядом сидит его жена. — А мы доехали с ветерком. Видимо, у кого-то были дела поважнее юбилея.

— У кого-то просто другие приоритеты, брат, — я улыбнулся ему той самой улыбкой, за которую в детстве нас ставили в угол. — Но тебе не понять. Ты же любишь приходить заранее, чтобы успеть всем угодить.

Кира села. Она сделала это идеально — плавно, аккуратно придерживая разрез на бедре, чтобы не показать лишнего, но достаточно, чтобы мужская половина стола синхронно перестала жевать.