Июль 1941 года. Книга 4 (СИ) - Гуров Валерий Александрович - Страница 57

Я допил холодный чай, поставил пустую кружку рядом и отодвинул котелок. Полностью съесть огромную порцию не смог, однако большая часть исчезла.

Зимин повернул голову.

— Полегчало? — поинтересовался он.

— Намного, — признался я. — Теперь хотя бы можно думать не только о том, как не упасть.

Я снял сапоги, осторожно лёг на койку и вытянул ноги. После нескольких часов сна казалось странным снова ложиться, но тело приняло горизонтальное положение с явным облегчением. Тяжесть в голове немного уменьшилась.

Теперь, когда вокруг не стреляли, и не требовалось срочно куда–то бежать, наконец появилось время подумать о том, что произошло за день.

И чем дольше я восстанавливал события, тем меньше мне нравилась их общая картина.

Немцы атаковали сразу на нескольких направлениях. Причем почти одновременно.

Само по себе это ещё можно было объяснить обычным желанием нащупать слабое место или попыткой войти в город с разных сторон, растянуть наши и без того небольшие силы, заставить Недвигина перебрасывать людей между участками. Для немецкого командования такое решение выглядело вполне естественным.

Но существовала одна деталь, которая мешала принять самое простое объяснение.

Атака со стороны Клёнников.

Мобильный немецкий отряд находился там уже довольно давно.

Несколько дней они практически стояли на месте.

Танки, мотопехота, гаубицы, сапёры.

Всё необходимое, чтобы двигаться дальше, у них было. Если задача заключалась в захвате Пинска, почему они ждали? Что изменилось именно сегодня, второго июля, заставив эту группу внезапно подняться и двинуться к городу?

Я прикрыл глаза, снова прокручивая услышанное от Гаврилюка и Климчука. Чернов принял удар на западе. Ракитин на северо–западе. На обоих участках фугасы сработали почти в начале немецких атак, причём противник решил, будто попал под артиллерийский огонь. В то же время со стороны Клёнников атаковала мобильная группа, простоявшая там несколько дней. И, насколько я помнил, эта группа относилась к другой дивизии — 3–й танковой, которая наступала совсем в другом направлении

Если это была атака с решительными целями, то почему немцы до сих пор не делали ничего похожего? А если решили снова проверить оборону, зачем вводить в бой танки? Если хотели взять Пинск с ходу, почему ждали несколько дней возле Клёнников, имея возможность попробовать раньше?

Ответов на эти вопросы пока не было. Я надеялся, что генерал Недвигин, с его громадным опытом командования крупными соединениями, сможет понять замысел противника.

Под эти «тяжкие думы» я незаметно заснул. И этот сон был приятным, легким, дающим отдых, а не просто выключающим сознание. Мне снова приснились дочки, только уже не маленькими, а в текущем возрасте — Лизе двадцать семь, Кате двадцать два. Они вроде бы приехали поздравить меня с днем рождения, юбилейным, пятидесятым, но при этом я выглядел, как молодой красноармеец. И не успели мои девочки вручить мне подарки, как раздался какой–то грохот.

Разбудил меня тяжёлый глухой удар, донёсшийся откуда–то издалека и заставивший дрогнуть стекло в окне. Я открыл глаза, несколько секунд смотрел перед собой, не понимая, что именно вырвало меня из сна, и уже решил, что звук мне приснился, когда за первым последовал второй, чуть тише, следом третий, а спустя несколько мгновений со стороны окраины прокатился растянутый низкий гул разрыва.

В палате было светло, хотя солнце ещё не поднялось. Сквозь окна проникал теплый оранжевый свет, в котором стены, койки и лица спящих раненых казались насыщенными яркими красками. За стеклом отчетливо виднелись ветви деревьев, госпитальная ограда и крыша соседнего здания.

Я лежал неподвижно, прислушиваясь.

Голова после спокойного ночного сна стала заметно легче. Тупая тяжесть осталась где–то глубоко под черепом, словно там лежал плохо закреплённый груз, который при резком движении мог снова сдвинуться и напомнить о себе, однако прежнего ощущения, будто комната вращается вокруг койки, не было. В ушах по–прежнему звенело, особенно в левом, но теперь этот тонкий звон уже не перекрывал другие звуки. Я несколько раз перевёл взгляд с окна на потолок и обратно. Края рамы не расплылись, потолочная трещина осталась в одном экземпляре. Только при слишком быстром движении глазами появилось лёгкое неприятное запаздывание изображения.

Снаружи снова грохнуло.

Между звуком выстрела и далёким разрывом прошло несколько секунд. Следующий удар пришёл почти сразу, ещё один чуть позднее. Стреляло не одно орудие. По крайней мере два, возможно больше, причём работали они без суеты, с довольно ровными промежутками, словно расчёты получили конкретную задачу и теперь методично отправляли снаряд за снарядом по одной цели.

На соседней койке зашевелился Зимин.

Сержант приподнял голову, прислушался, нахмурился и повернулся ко мне.

— Вовка, ты тоже это слышишь? — настороженно спросил он, приподнимаясь на койке.

Очередной выстрел заставил нас обоих замереть.

— Если у нас одновременно начались одинаковые слуховые галлюцинации, значит, контузило не только меня, — пробормотал я и осторожно сел.

Голова качнулась вслед за телом, но на этот раз я удержался без помощи рук. Несколько секунд посидел, проверяя ощущения. В сторону не повело. Тошноты не было. Мир оставался на месте.

За окном тяжело бухнуло ещё несколько раз. Теперь я слышал звуки отчётливее. Это были не резкие сухие хлопки полковых пушек и не тяжёлый, давящий удар главного калибра монитора. В нём чувствовалась характерная глухая полнота гаубичного выстрела, когда сначала до слуха докатывается сам удар, следом гул расползается над землёй, а через некоторое время где–то далеко отвечает разрыв.

— Не наши, — задумчиво произнёс Зимин. — Наши бы откуда столько снарядов взяли?

— У нас вообще артиллерии для такой музыки маловато, — согласился я, спуская ноги на пол. — А вот немцам никто не мешает.

Я нащупал сапоги, натянул их и поднялся. Первые мгновения постоял возле койки, ожидая привычного головокружения. Оно пришло, но совсем слабое, лишь слегка качнуло пол под ногами и почти сразу исчезло. Уже значительно лучше. Если вчера вечером путь до душевой казался небольшой военной операцией, сегодня я чувствовал себя человеком, которого, пожалуй, можно выпустить хотя бы из здания без сопровождения санитаров.

Зимин тоже начал подниматься.

Я посмотрел на него.

— Ты куда собрался? — спросил я.

— Туда же, куда и ты, — невозмутимо пояснил сержант, натягивая сапог. — Или думаешь, я здесь буду лежать и по потолку определять, кто стреляет?

— Елизавета Игоревна нас за такое решение не похвалит, — усмехнулся я.

— Тебя особенно, — хмыкнул Зимин. — Ты у неё любимчик.

Я быстро опоясал новенькую гимнастёрку старым ремнем, проверил карман, где лежал «Вальтер», и дождался Зимина. Из палаты вышли вместе. Никто из нас не пытался изображать полностью здорового человека, но вчерашней беспомощности уже не было, и это само по себе поднимало настроение.

Госпиталь уже просыпался. За дверями палат слышались встревоженные голоса, шуршание постельного белья, скрип кроватей. Однако мы не задерживались, двигаясь к выходу и прислушиваясь к доносившейся снаружи канонаде.

Когда мы вышли во двор, нас встретила прохлада.

Ночь почти закончилась. Небо над Пинском стало светлым, чистым, с тонкой серо–голубой полосой над крышами, но солнце ещё скрывалось за горизонтом, поэтому город выглядел непривычно плоским, без резких теней. Деревья во дворе стояли неподвижно, их влажная от росы листва казалась тёмной на фоне светлеющего неба. Земля за ночь остыла, и от неё поднимался слабый сырой запах, смешиваясь с въевшейся в стены госпиталя карболкой. На улице за оградой никого не было видно. Дома вокруг ещё не ожили, и на этом фоне артиллерийские выстрелы ощущались особенно отчётливо.

Зимин нахмурился и поднес ладонь к уху, словно это могло помочь лучше расслышать.

— Слушай, Вовка, они будто не очень далеко стоят, — задумчиво произнёс он. — Или воздух утром лучше звук проводит?