Июль 1941 года. Книга 4 (СИ) - Гуров Валерий Александрович - Страница 55

Я поднял глаза к темнеющему небу и попытался вспомнить сегодняшнюю дату.

Получалось, что сегодня второе июля.

Всего лишь второе июля.

Десять дней.

После переноса моего сознания я воевал всего десять дней. Десять дней прошло с момента, когда прежняя жизнь закончилась и началась новая.

А казалось, что прошло не меньше месяца, а то и двух.

В памяти сразу всплыла куча воспоминаний, но я сознательно не стал перебирать события одно за другим. От одного их количества становилось тошно — слишком много смертей я успел увидеть.

Я всё ещё смотрел на двор, когда услышал далёкий треск мотоциклетного двигателя. Звук постепенно приближался, стал отчётливее, прошёл вдоль соседней улицы и повернул к госпиталю. Через несколько секунд в воротах появился знакомый мотоцикл.

За рулём сидел Гаврилюк. В коляске устроился Климчук.

На коленях у Петра лежал довольно объёмный свёрток, перехваченный бечевкой. «Цюндапп» въехал во двор, Гриша сбросил скорость и только тогда заметил меня возле входа. Даже в сумерках было видно, как он удивлённо вытаращил глаза.

Климчук вылез первым, придерживая свёрток, Гаврилюк заглушил двигатель и направился ко мне.

— Володя, ты какого чёрта здесь стоишь? — возмущённо спросил Гаврилюк, подходя ближе и внимательно рассматривая меня. — Я думал, ты до утра не поднимешься.

— Главврач разрешила ограниченно передвигаться, — с достоинством сообщил я. — Обрати внимание на слово «разрешила», чтобы не начинать читать мне лекцию.

Климчук усмехнулся.

— Раз разрешила, значит, действительно получше стало, — заметил Пётр. — А то Гриша всю дорогу говорил, что ты лежишь пластом.

— Я не говорил «пластом», — недовольно возразил Гаврилюк. — Я говорил, что этот ненормальный наверняка уже пытается сбежать из госпиталя.

— Видишь, не сбежал. Пока дошёл только сюда, — указал я на двор.

Гриша оглядел меня ещё раз и, видимо, решил, что я действительно выгляжу лучше, потому что выражение его лица немного смягчилось.

— Ладно, — согласился он. — Раз стоишь, значит, жить будешь.

Климчук поднял свёрток.

— Мы тебе гостинцы привезли, — пояснил он. — И Зимину тоже.

— Что там? — заинтересованно спросил я.

Гаврилюк развязал верёвку и показал аккуратно сложенные вещи.

— Смирнов распорядился взять два комплекта формы из гарнизонных запасов. Для тебя и Зимина, — объяснил Гриша. — На каждого бельё, гимнастёрка, шаровары и портянки. Твоя старая форма, насколько я помню, после сегодняшнего, уже больше для огорода годится — ворон вместо пугала отгонять.

— А сам Смирнов где? — спросил я.

— В штабе сидит, — ответил Гаврилюк. — У него там дел невпроворот. Он сейчас при комдиве вместо начальника штаба.

— Что в городе? — спросил я. — Все атаки отбили?

Гаврилюк и Климчук переглянулись.

— Отбили, — удовлетворённо подтвердил Гриша. — Все.

— Рассказывайте подробно, — потребовал я. — Я восемь часов проспал и ничего не знаю.

— Капитан Чернов свои позиции удержал, — начал Гаврилюк. — Фугасы сработали отлично. Марков сказал, что немцы даже и не поняли, что снаряды были закопаны. Решили, что это артобстрел.

— Жив, значит, сержант, — порадовался я.

— Жив, — кивнул Климчук. — И даже цел. Вернулся ближе к вечеру. Говорит, что у немцев большие потери — почти полсотни солдат и два грузовика с пушками. Они не ожидали взрывов. Колонна встала, пехота залегла, машины начали дёргаться взад–вперед. Пока они там разбирались, парни Маркова обстреляли их и ушли в глубину сада. Так что первый рывок врагу сорвали начисто.

— А что на северо–западе, у Ракитина? — продолжил расспрашивать я.

— Там примерно такая же история, — подключился Климчук. — Фугасы тоже рванули удачно. Немцы снова решили, что работают наши орудия. Их, похоже, неслабо ошеломило, что из города, который они считали почти пустым, вдруг будто бы начала стрелять тяжёлая артиллерия.

Я невольно усмехнулся.

— Значит, снаряды свою роль сыграли, — удовлетворённо произнёс я.

Несколько секунд я смотрел во двор и переваривал услышанное. Западное и северо–западное направления отбились. Значит, замысел с фугасами оправдал себя намного лучше, чем можно было надеяться. Но оставалось направление, из–за которого я вообще оказался в госпитале.

— А что стало с немецкой мобильной группой, прорвавшейся со стороны Клёнников? — спросил я, поворачиваясь к Гаврилюку.

Гриша сразу посерьёзнел.

— После удара морской пехоты они отошли обратно к деревне, — ответил он. — Сейчас стоят примерно на прежнем месте, в рощице у подножия холма. Моряки близко не совались. Так сказать, проводили «до дома» и вернулись.

— Сильно их побили? — уточнил я.

Климчук покачал головой.

— Нет, — ответил Пётр. — Всего десятка два. И один танк. Но его они потеряли ещё до того, как в город прорвались.

Я выпрямился.

— Где потеряли? — спросил я, уже догадываясь.

— На минном заграждении. Помнишь на той дороге саперы стояли? Под командованием старшины Рябова, — объяснил Гаврилюк. — Они успели заминировать дорогу. Когда немецкая группа пошла на прорыв, рвануло так, что слышно было далеко. Один танк там остался.

Я вспомнил мощный взрыв, который слышал до появления «четвёрок».

— Значит, это их работа, я правильно предположил, — задумчиво произнёс я. — А что с ними стало, с сапёрами? Выжили?

Лицо Гаврилюка сразу изменилось.

— Ничего не известно, Володя, — мрачно признался он. — Моряки сказали, что там так все разворочено, что хрен чего найдешь.

— Никого не нашли? Ни живых, ни мертвых? — настойчиво спросил я.

— Никого, — ответил Гриша. — Ни Рябова, ни остальных. Что там произошло после подрыва, никто из наших не знает.

Климчук нахмурился.

— Они свою работу сделали, — негромко добавил Пётр. — Немцев подловили, один танк остановили. Но мотогруппа все–таки прорвалась.

Несколько секунд мы молчали, словно уже поминая героических парней. Из открытого окна донёсся слабый кашель, следом чей–то приглушённый голос, где–то в глубине здания хлопнула дверь. Над крышами небо стало ещё темнее, и только западная сторона сохраняла мутную полоску уходящего света.

Мы отбились.

Эта мысль впервые прозвучала в голове без всяких оговорок.

Мы действительно отбились.

Все немецкие атаки за день остановлены. Чернов удержал запад. Ракитин северо–запад. Со стороны Клёнников мобильную группу отбросили обратно к деревне. Немцы потеряли людей, получили повреждения техники, оставили танк на сапёрном заграждении и горящий грузовик на нашей улице.

Только слово «отбились» вовсе не означало «победили».

Сегодня они снова пытались захватить Пинск с ходу. Сразу, одним сильным ударом, рассчитывая, видимо, что оборона развалится при первом серьёзном нажиме. Не получилось. Значит, завтра они уже не станут рассчитывать на лёгкую прогулку.

Завтра они устроят настоящий штурм.

Да, завтра немцы наверняка устроят настоящий штурм — они уже пару раз крепко получили по наглой арийской роже и больше размениваться на мелочи не будут — навалятся всей массой. Проблема была в том, что у них были необходимые резервы, а у нас — нет.

Спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Это значит, что нам нужно снова напрячься и удивить врага.

Я посмотрел на Гаврилюка.

— Гриша, а что с нашей боевой «полуторкой»? — спросил я.

Гаврилюк почесал затылок.

— Корбут сказал, что восстанавливать ее нет смысла, — задумчиво произнёс он. — Мы ее конечно с улицы убрали — собрали людей, навалились, поставили на колёса, откатили в переулок, где ты между залпами прятался. Буксировать её нечем, поэтому она там и стоит.

— Ну, вы хотя бы ракеты из кузова забрали? — сразу уточнил я. — Там же еще целый ящик был.

Климчук кивнул.

— Ящик вынесли, — сообщил Пётр. — Оставлять его в машине никто не собирался.

— А что делала днем наша «электрическая бригада»? — спросил я.