Июль 1941 года. Книга 4 (СИ) - Гуров Валерий Александрович - Страница 54

Зимин присвистнул от удивления.

— Три залпа? — поражённо переспросил он. — Попал в кого–нибудь?

— С первого раза попал в танк, — с ноткой гордости сказал я. — Под башню. Но ему ни хрена не сделалось! Так… ствол пулемета на лобовой броне погнуло. Второй залп впустую прошел — обе ракеты мимо. С третьего раза поджег грузовик.

— И чем всё закончилось? — заинтересованно спросил Зимин.

— Немцы продырявили «полуторку» в десятке мест. А потом едва из пушки не попали. Машину опрокинуло, установка всмятку, — признался я.

Сержант несколько секунд рассматривал меня с выражением человека, который никак не может решить, восхищаться услышанным или ругаться.

— А в госпиталь ты как попал? — наконец спросил Зимин.

— Так я в этой «полуторке» и сидел — усмехнулся я. — Ударной волной меня здорово приложило, еле вылез.

Зимин покачал головой.

— Вот умеешь ты меня удивить, Вовка! — восхищенно произнёс он. — Надо же — на грузовике против танков. Если бы кто другой рассказал, я бы не поверил.

— Я тоже сейчас слушаю себя и понимаю, что звучит фантастично, — признался я. — Но в тот момент вариантов было немного.

— А установка? — продолжил расспрашивать Зимин. — Она совсем разбилась?

— Практически восстановлению не подлежит — там не только направляющие оторвало, но и раму погнуло. Что с ней сейчас, не знаю.

Сержант кивнул, устраиваясь удобнее.

— Здесь про неё весь день шептались, — сообщил он. — Один утверждал, что немцы из–за ваших ракет вообще из города побежали.

— Нет, мы их только слегка придержали. А побежали они потому, что моряки ударили во фланг, — уточнил я.

Зимин усмехнулся.

— Скромность украшает воина, — сказал он. — Повредить танк, сжечь грузовик, остановить колонну, получить снаряд под бок и уцелеть — тянет на небольшой подвиг.

Я не стал отвечать и принялся натягивать сапог. Для этого потребовалось наклониться, и голова сразу напомнила о себе тупым давлением в висках. Пришлось выпрямиться и несколько раз глубоко вдохнуть.

— И откуда ты узнал, как такие штуки работают? — задумчиво произнёс сержант.

— Помнишь, я тебе рассказывал, что вроде как будущее видел? Вот там картинки с такими боевыми машинами и мелькали, — я не стал выдумывать чепуху про мой технический гений. — В них, в общем, ничего особо сложного нет. Скоро такие в большом количестве появятся.

Я нагнулся за вторым сапогом и как раз в этот момент дверь палаты открылась. Елизавета Игоревна вошла уверенно, окинула взглядом койки, сразу заметила мои ноги на полу и остановилась. Выражение её лица изменилось настолько предсказуемо, что я заранее понял: попытка тихо выбраться из палаты провалилась.

— Красавчик, а ты это куда собрался? — недовольно поинтересовалась Елизавета Игоревна, подходя ближе и скрещивая руки на груди.

— Проверить, как там город, — совершенно серьёзно пояснил я, не выпуская сапога из рук.

Она посмотрела на меня, затем на Зимина, словно ожидала от него объяснений.

— Город без тебя весь день простоял. И еще столько же простоит, — язвительно заметила Елизавета Игоревна. — А вот ты пока не доказал, что способен дойти хотя бы до двери.

— Я уже значительно лучше себя чувствую, — возразил я. — В глазах почти не двоится, не тошнит, голова только тяжёлая.

— Отлично, — невозмутимо произнесла она. — Сейчас и проверим, насколько твоё «значительно лучше» совпадает с действительностью. Сапог пока оставь в покое и сядь ровно.

Я подчинился. Спорить с этой грозной женщиной было бессмысленно. Елизавета Игоревна подошла вплотную, взяла меня за подбородок и повернула лицо к свету.

— На меня смотри, красавчик, — потребовала она. — Звон в ушах остался?

— Остался, но стал слабее, — пояснил я.

— Тошнота сейчас есть? — продолжила расспрашивать Елизавета Игоревна.

— Сейчас нет. После того как проснулся, не тошнило.

Она поочерёдно приподняла веки, внимательно осмотрела зрачки, подвела палец ближе и заставила меня следить за ним.

— Не верти головой, только глазами, — предупредила Елизавета Игоревна. — Если изображение начнёт расходиться, сразу говори, а не пытайся показать мне свою железную волю.

Я следил за пальцем справа налево. Перед самым краем поля зрения изображение чуть раздвоилось, но значительно слабее, чем несколько часов назад.

— Вправо нормально, ближе к краю начинает двоиться, — признался я.

— Влево наблюдается то же самое? — уточнила она, меняя направление.

— Слева немного меньше, — ответил я.

Елизавета Игоревна кивнула, продолжая наблюдать за глазами.

— Уже лучше, — признала она. — Теперь встань, красавчик. Только не рывком.

Я медленно поднялся. Первые секунды стоял уверенно. Пол не наклонялся, стены не двигались, окно оставалось одним. Я уже хотел победно посмотреть на неё, когда появилось знакомое ощущение, будто тело начинает чуть уходить вправо. Пришлось слегка расставить ноги шире.

— Голова кружится? — сразу заметила Елизавета Игоревна.

— Не кружится, скорее ведёт немного в сторону, — уточнил я.

— Это не повод радоваться, — сухо заметила она. — Сделай два шага до меня, остановись и повернись.

Я выполнил. Шаги получились осторожными, но нормальными. После поворота комната на секунду поплыла, и пришлось задержаться, прежде чем сделать обратное движение.

— Вот это я и имела в виду, — удовлетворённо констатировала Елизавета Игоревна. — Улучшение есть, спорить не буду. Но до состояния человека, которого можно отправить обратно воевать, тебе далеко.

— Я и не собирался сразу воевать, — попытался схитрить я. — Мне нужно хотя бы понять, что происходит.

— Понимать можешь сколько угодно, — разрешила она. — По госпиталю ходить осторожно тоже можешь. Во двор выйти разрешу. Только никаких поездок, беготни и попыток вернуться на позиции. Если снова начнёт тошнить, усилится двоение или закружится голова, возвращаешься на койку без обсуждений.

— Договорились, — обрадованно произнёс я.

Елизавета Игоревна прищурилась.

— Красавчик, я слишком хорошо вижу, как ты радуешься, — предупредила она. — Если решишь, что слово «двор» означает «весь Пинск», я тебя лично привяжу к койке.

Зимин рассмеялся.

— Елизавета Игоревна, я прослежу, чтобы он смысл слов не перепутал, — весело пообещал сержант.

— Ты сначала сам до двери научись доходить без помощи, контролёр, — парировала она, повернувшись к Зимину. — А за этим красавчиком я ещё зайду.

Осмотр закончился. Я натянул второй сапог, поднялся уже значительно осторожнее и несколько секунд постоял возле койки, привыкая к вертикальному положению. Голова оставалась тяжёлой, звон никуда не исчез, но после дневного состояния нынешнее самочувствие казалось почти роскошью. Главное, я снова мог двигаться без чужого плеча.

Из палаты вышел медленно. В коридоре горело несколько керосиновых ламп. Из–за их света переход к вечернему полумраку двора оказался особенно заметным. Я, придерживаясь ладонью за стену, прошёл несколько шагов до выхода, открыл тяжелую дверь и встал на пороге, давая глазам привыкнуть к сумеркам.

Во дворе было совсем иначе, чем днём. Жара ушла. От земли тянуло прохладой, в воздухе чувствовалась влажность, смешанная с привычным больничным запахом карболки, который проникал даже сюда через открытые окна. Небо над крышами ещё сохраняло серый оттенок, но уже наливалось густым, глубоким мраком, и редкие облака на западе различались только по более светлым краям. Из нескольких окон госпиталя падали жёлтые прямоугольники, ложились на землю, пересекали стволы деревьев и терялись среди длинных теней. В одном открытом окне негромко разговаривали раненые, но слов я не разбирал.

Я отошел на несколько метров в сторону от двери, опёрся спиной на стену и замер. Впервые за последние часы мне не нужно было никуда спешить. Можно было просто стоять и слушать.

Город не был тихим. Где–то далеко, за домами, изредка хлопали одиночные выстрелы. Иногда неподалеку слышался гул двигателя, исчезал между зданиями, снова появлялся и затихал. Из госпиталя доносились приглушённые голоса, редкий кашель, шорох шагов. Но дневного напряжения уже не было. Бой закончился, по крайней мере на несколько часов. Война при этом никуда не делась, она просто отодвинулась к окраинам и затаилась там до следующего утра.