Таксист из Forbes 8 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 34

— Скажите, — голос у неё был поставленный, учительский, но севший, — вы же с людьми работаете. Вам когда-нибудь писали пятьдесят человек разом? Про вас — но не вам?

— Писали. Как раз на этой неделе.

— И что вы сделали?

— Ничего. Ни одного слова.

— Так не бывает. — Она качнула головой. — Промолчали — значит, согласились. Нас так учили.

— Вас неправильно учили. — Красный кончился, я тронулся. — Расскажите, что случилось. Ехать пятнадцать минут, быстрее всё равно не получится.

Она помолчала квартал. Тетради придерживала на коленях, как кота.

— Я математику веду. Почти тридцать лет. В пятницу в седьмом «Б» была контрольная, и я поймала мальчика со шпаргалкой. Даже не наказала. Я сказала — спокойно, я никогда не кричу, — что списанная работа никому не нужна. Ни мне — мне важно, что у него в голове, а не что в тетради. Ни ему — он же себя первого обманул. Я говорила минуты три, весь класс слушал. А у него на парте лежал телефон, и всё писалось. В воскресенье в родительском чате появились восемь секунд. Ровно восемь. «Вы никому не нужны». Моим голосом. Без шпаргалки, без контрольной. Учительница говорит детям, что они никому не нужны.

— А дальше по расписанию, — сказал я.

— По расписанию. — Она усмехнулась одним углом рта. — Чат на сто двенадцать человек. Родительский комитет требует объяснений. Завуч просит объяснительную. Директор молчит, и это хуже всего. Я вчера до трёх ночи писала ответ. Четыре страницы. Про контекст, про то, какая я на самом деле. Сегодня села перечитывать — и стёрла. Начала пятую версию. Вы вот скажете — слабость.

— Скажу — повезло.

— Что?

— Повезло, что стёрли. — Я перестроился в правый ряд и сбавил. — Ваш чат — это хор. Сто двенадцать человек, из которых запись слушали все, а думали над ней трое. Остальные подпевают. Быть правым хором приятно и бесплатно. А кормится хор ответом. Каждое ваше оправдание — это ему еда: четыре страницы можно читать вслух, цитировать, выдёргивать по кусочку, пересылать бабушкам. Вы ему недельный запас корма написать хотели.

— И что же — молчать и терпеть?

— Нет. Ответить один раз. Одним предложением, самым скучным, какое сумеете составить. Вы математик — составьте, как условие задачи. Запись урока существует целиком, на том же телефоне, с которого взяли восемь секунд. Прошу выложить её полностью. Точка. И всё. Больше ни слова — ни в чат, ни лично.

Она молчала. По стеклу прошли дворники — начинало накрапывать.

— Он же не выложит. Тот, кто резал.

— Конечно, не выложит. В этом и ответ. Хор у вас грамотный, до сорока минут считать умеет. Через день кто-нибудь один спросит: а почему полную не выкладываем? И дальше они сами. Объяснять, почему восьми секундам верить можно, а сорока минутам нельзя, будет тот, кто резал. Оправдываться начнёт он. А оправдываются виноватые.

Она сидела очень прямо и смотрела на меня в зеркало уже без учительского прищура — так смотрят на ученика, который выдал верный ответ подозрительно быстро, и надо решить, сам дошёл или списал. Я ведь получается, что списал.

— Восемь секунд из сорока минут, — сказала она. Пальцы разжались, телефон лёг экраном вниз на тетради. — У нас это называется погрешность.

— Вот. Уже похоже на условие.

До её дома доехали в тишине, но тишина была другой породы. Серое в салоне никуда не делось, такое за пятнадцать минут не уходит, однако мазутные разводы стянулись к краям, а поверх встала тонкая полоса лазури с прохладной чистой водой на языке. На палец, не выше. Из чего было, из того и встала.

У подъезда она расплатилась, взялась за ручку и обернулась:

— А вы откуда это всё знаете? Вы же водитель.

— Водитель, — согласился я. — Меня в воскресенье порезали до сорока секунд. Считайте, коллеги.

Она улыбнулась. За всю поездку это случилось у неё впервые, и вышло коротко. К подъезду пошла прямее, чем шла от школы.

Я посидел ещё минуту. Приложение я отключил, окно приоткрыл и поехал домой по дождю, не выбираясь из правого ряда. Хотелось лечь и полчаса ничего не видеть.

Ройтман позвонил в десятом часу, когда Лера уже ушла наверх сушить голову, а я раскладывал на столе хвост списка — то, что кум не закрыл и что придётся брать у домодедовского.

— Геннадий, две минуты, по существу. Елена Викторовна склоняется к мировому соглашению. Зная её, скажу: «склоняется» означает «решила и даёт себе неделю привыкнуть».

— Понятно.

— Не всё. — Он пошуршал бумагой. — Прежде чем я дам Мещерякову ответ, она хочет встретиться. Не со мной — со мной она и так видится несколько раз в неделю. С вами.

Я поставил тарелку в сушилку.

— Зачем?

— Не знаю. Заметьте, мне неприятно это произносить, «не знаю» — не мой жанр. Я спросил. Она ответила: «Перед тем как подписывать, я хочу поговорить с человеком, которому я всем этим обязана». Конец цитаты. Толкований у меня нет, гадание в мои услуги не входит.

— А совет входит?

— Совет входит. Съездите. — Ответ у него был готов раньше вопроса. — Человек перед большой подписью хочет проверить не бумагу. Бумагу проверяю я, за это мне платят. Человек хочет посмотреть, кому он должен. Это законное желание, и отказывать в нём нельзя. Четверг или пятница, место она назовёт сама. Я передам.

Он отключился, а я постоял с полотенцем в руках.

Второй звонок пришёл в двенадцатом часу, и я не сразу поверил экрану. Анна Игоревна звонила редко, в основном писала — поздно и сжато, «материал про Д.» вместо фамилий. Звонок означал, что письмом уже не обойтись.

— Геннадий Дмитриевич, не разбудила? Хорошо. Разговор короткий, слушайте и не перебивайте. — Она не поздоровалась и не спросила, как у меня дела. За полгода нашего знакомства такого не было ни разу, и я сел. — Сегодня днём в редакцию приходили двое. Приличные, в костюмах, представились консультантами по региональным медиа. Час пили чай с главредом, расспрашивали про планы на осень да про рекламу.

— И?

— И на выходе один задержался у моего стола. Улыбнулся, спросил: «А ваш материал по Олегу Константиновичу уже готов или ещё собираете?» И пошёл дальше, ответа дожидаться не стал.

Наверху гудел фен. Я встал и отошёл к окну, откуда виден шлагбаум.

— Это факт, — сказала она. — Теперь вывод. Он спросил про готовность. Спрашивать так можно, только если тебе уже сказали, что материал написан и лежит. А про это, кроме меня, знали двое. Мой редактор и вы. Я его никому не показывала.

— Анна Игоревна…

— Не перебивайте, я почти закончила. Вопрос у меня один, и от ответа зависит, как я дальше живу. Вы кому-нибудь говорили?

Я перебрал в уме всю неделю и только потом открыл рот.

— Говорил. Один раз, одному человеку — своему адвокату. Ему я верю как себе.

— Как себе. По телефону говорили?

— По телефону.

В трубке стало тихо. Дождь снаружи усилился, по отливу засеяло мелко и часто.

— Ясно, — сказала она. — Материал я сегодня перевезла. Куда — не скажу даже вам, не обижайтесь. Десять дней остаются в силе. Но считать теперь будем внимательнее. Оба.

Отбой. Я опустил руку с телефоном и не стал включать свет.

Фен наверху стих, остался один холодильник со своими щелчками. Я сижу в темноте и загибаю пальцы. Редактор, которого я в глаза не видел. Ройтман, который не сдаёт своих даже под удавкой. Я сам. Три пальца. Четвёртым на стол ложится телефон — обычная чёрная коробочка экраном вниз, и я смотрю на неё, как смотрят на своего, про которого впервые подумали: а свой ли.

В четверг после обеда я выехал из Москвы в Серпухов — подписать Крылову акт по третьей захватке и глянуть первую поставку от тульского кума. Дорога стояла пустая, по радио обещали к вечеру грозу. Где-то после Чехова внутри засвербело.

Я перебрал причины, как перебирают связку ключей у чужой двери. Сервис? Кум Русика закрыл шестьдесят процентов списка, машина уже шла на разгрузку. Ангар? Крылов вчера сам звонил хвастаться опалубкой. Вчерашний звонок Анны Игоревны сидел занозой, но заноза была старая, со среды, я её уже обжил. Ройтман с утра написал, что Елена Викторовна выбрала пятницу, — до пятницы ещё надо было дожить. Телефон лежал в держателе и молчал. Ни один ключ не подходил. Под Серпуховом я не выдержал и позвонил бабушке — просто так, про Маркиза спросить. У неё всё было хорошо, кот ловил на веранде муху, но тревога моя от этого отчёта не убавилась ни на грамм. Оговорюсь честно — не поручусь, что предчувствие вообще было. Память любит подкладывать его задним числом, когда всё уже случилось.