Таксист из Forbes 8 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 33

— Титры он сделает. — Я убрал флешку в карман. — Никуда не выкладываем.

— Да почему опять-то⁈

— Потому что ролик уже сдох, и без нашей помощи. А флешка полежит на случай, если кто-нибудь однажды решит, что он живой.

Мишка выдохнул со страданием и ушёл к мойке, а я остался в конторке, один на один с монитором. Монитор у меня старый, экран разбит на четыре квадратика: ворота, двор, боксы, мойка. Флешка тянула карман.

Смешная выходила арифметика. Доказательств у меня и без этой флешки было море, вот оно, в четырёх квадратиках. Камеры пишут двор круглосуточно, у ворот со звуком, и записи я гоняю раз в неделю, как кассир пересчитывает кассу. Тот вечер лежал в архиве с четырёх точек, с каждым словом Дроздова. Я мог выложить всё ещё сразу же, и цифры времени сами стояли бы в углу кадра. Формально я был бы прав на все сто.

Именно поэтому и не выложил. Оправдание — это разговор на условиях противника. Отвечаешь на его вопрос, значит, соглашаешься, что вопрос законный. Выложил бы я свои четыре ракурса и встал бы перед городом отвечать. А звук почему только у ворот? А сами ничего не подрезали? Каждый ответ родит два новых вопроса, и кончается эта прогрессия не правдой, а усталостью зрителей.

А Оля с роликом даже не спорила. Она поставила рядом другую историю, свою, про Никиту, и хору стало нечего жевать. Ответа не случилось. Случился торт с надписью «Спасибо». Против торта у хора приёмов нет. В прошлой жизни у меня на такие задачи работал отдельный этаж, с почасовой оплатой, как у нейрохирургов, и никто бы там до торта не додумался. И я не додумался, а ведь ходы считать умею, кормился этим полжизни. Лучший ход в партии сделала вдова Лёхи. Мне досталась одна работа, зато по силам. Не мешать.

Через час у флешки появились две копии. Одна ушла в облако, под пароль. Вторая, на новом носителе, легла в конверт с надписью «Г. А. Ройтману, лично», туда же, где уже лежали записи с угрозами Дроздова. Войны такого калибра кончаются подшивкой в чужую папку.

Русик позвонил в обед, и по первому же «Ген Дмитрич» я понял, что новости хорошие — плохие он начинает со «слушай».

— Ген Дмитрич, помнишь, я говорил — не потяну?

— Помню. Ты так извинялся, что я чуть сам тебе скидку не сделал.

— Ну вот. Я и не потяну. — Он выдержал торжественную паузу. — А кум мой потянет.

— Кум.

— А ты не смейся, у нас без кума даже светофор не работает. У кума в Туле склад — не мои двести квадратов, а полторы тыщи. Он под дилеров работал, и у него в марте два контракта отвалились, площади стоят, деньги морозятся, жена пилит, настроение сам понимаешь. Я ему твой список скинул, он вчера весь вечер сидел считал. Короче так: рычаги, шаровые, ступичные, опоры, сайлентблоки — всё, что у тебя горит, у него на полке, либо под заказ за три дня. По деньгам выйдет процентов на семь дороже твоего старого прайса, но без предоплаты и с отсрочкой десять дней. Процентов шестьдесят твоего списка он закрывает. Остальное извини, экзотику по всей области днём с огнём.

Я посмотрел на утреннюю арифметику. Неделя. Дней десять. Как повезёт.

— Русик. Я тебе зимой что-нибудь дарил?

— Календарь ваш фирменный. С глазом.

— Мало. С меня поляна.

— С тебя заявка до вечера, — сказал он и заорал куда-то в глубину склада, не отнимая трубки: — Да вижу я, вижу! Поставь где стояло!

Я положил телефон и признал вслух, один на один с конторкой. Эту дверь я похоронил ещё в пятницу, после его «не потяну». Даже не постучал второй раз — сразу сел считать домодедовского со стопроцентной предоплатой. Торопливый из меня вышел могильщик. Шестьдесят процентов дыры закрыл не мой расчёт, а чужой кум с замороженными площадями.

После трёх в конторку заглянула Галина Петровна с папкой. Бумаги, которые я ждал с прошлой недели, пришли.

Галина Петровна — Лерин главбух, та самая в вязаной кофте, которой я посоветовал не молчать перед начальницей, пока смелость тёплая. Не смолчала. Лера пошла навстречу с графиком, и у Галины Петровны появилось свободное время. Бухгалтерию и налоговую по ИП Петров Г. Д. я отдал ей на аутсорс. Раньше отчётность вела удалёнщица откуда-то из-под Рязани, один голос в телефоне. А тут человек, которого знаешь в лицо. Согласилась она сразу.

— Копейка рубль бережёт, Геннадий Дмитриевич.

Папку она раскрыла, не садясь.

— Зовите, — сказал я.

Палыч явился через десять минут — в пиджаке. В пиджаке я видел его второй раз в жизни, первый был на открытии мойки. Он положил на стол пакет, а из пакета достал трудовую книжку.

Обложка была старше меня, светло-серая, с гербом. Углы замусолены до мягкости ткани. Открыл он её не с первого раза — пальцы не слушались, и он делал вид, что просто листает аккуратно. Записи шли с семьдесят четвёртого года. «Принят учеником слесаря механосборочного цеха». Дальше шли сорок лет одного завода — разряды, цех, инженер, ведущий инженер. Последняя запись — «уволен в связи с выходом на пенсию», и после неё пустота длиной в одиннадцать лет.

Галина Петровна вписала новую строку круглым бухгалтерским почерком, не торопясь, с нажимом. «Принят на должность начальника технического контроля».

— Читается-то как, — сказал Палыч, заглядывая в книжку сбоку, как в колодец. — Начальник. Мать бы моя поглядела.

— Ты распишись сперва, начальник, — сказала Галина Петровна, подсовывая ему бумаги. — Вот тут и вот тут.

Он расписался. Ручку потом держал двумя руками — так держат документы на квартиру, когда очередь к нотариусу уже подошла, а верится ещё не до конца. Потом мы пожали друг другу руки. Ладонь у него была сухая и твёрдая, как черенок лопаты. Толян, проходивший мимо конторки, увидел пиджак, всё понял и молча пожал Палычу руку двумя своими.

— Оклад скромный, Палыч, — сказал я. — Зато власть безграничная.

— Власть я и так брал. — Он спрятал трудовую в пакет, пакет — за пазуху. — А смена у меня с какого часа?

— Ты пенсионер. С какого хочешь.

— Значит, с семи, — сказал он и пошёл к воротам, где монтажники выставляли раму, не подозревая, что зазоры у них теперь будет принимать начальник технического контроля. По должности.

Вечером я вывел «Киа» на линию. Неделя стояла пустая, а пустые недели я с некоторых пор понимаю как намёк. Способность выдана под работу, простой в договор не входит. Первый заказ высветился от школы на Чернышевского, и я поехал с облегчением, которого сам от себя не ждал.

Она вышла из школьных дверей через четыре минуты — я успел рассмотреть крыльцо и клумбу с бархатцами. Вахтёрша за стеклом пила чай. Женщина лет пятидесяти, юбка, кофта не по июню. Сумка оттягивала плечо — из неё углом торчала стопка тетрадей, перехваченная бельевой резинкой. Села назад, справа. Поздоровалась куда-то между сиденьями.

Адрес был через весь город. Я тронулся, глянул в зеркало — и чуть не пропустил свой поворот.

В замкнутом салоне её было слышно, как радио на полную громкость. Серый туман в мазутных разводах, вкус мокрого асфальта — будто на заднее сиденье погрузили не человека, а мешки с песком. И поверх серого — лимонные искры с привкусом жжёной резины. Тревога, мелкая и непрерывная, как зуммер.

Причину я принялся достраивать сам — любимое моё занятие, с известным процентом брака. Болезнь, решил я. Возраст такой, конец учебного года, была у врача, ждёт результатов. Потом поправился — деньги. Кофта старенькая, сумка не моложе. Отпускные, поди, задержали. Аналитик внутри меня разложил чужую беду по полочкам за два светофора и остался собой доволен.

Телефон у неё зажужжал на Советской и дальше уже не замолкал. Она держала его низко, в обеих руках. Набирала подолгу — и стирала. Снова набирала — и снова стирала. Так стирают сообщение бывшему — набрала, подержала палец над экраном, стёрла. Про болезнь и про деньги можно было забыть.

На перекрёстке у рынка нас поймал длинный красный. Она подняла голову, встретилась со мной глазами в зеркале — и, видимо, что-то в моём лице было такое, отчего молчать ей стало дороже, чем говорить.