Второй шанс для Лекаря. Тетралогия (СИ) - Молотов Виктор - Страница 35

— А чья же?

— Перво-наперво главного нашего врача, Михаила Михайловича Робека. За лекаря его слово первое: как он рассудит, так тому и быть. Да только и Робек один над штатом не волен. Понесёт выше, в Опекунский совет, к господину Сабурову, а тот дотошен до бумажек, к каждой запятой цепляется. Штат, жалованье, права через обоих и проходят. И вы себе зарубите вот что: Штосс вас живьём съест. Он уже скорбные листы по вашим больным к рукам прибрал да переписывает, и в совет о вас отпишет первым же делом, дай только повод. Так что радоваться вам покуда рано.

Робек. Слышал я уже об этом человеке. Швед, из тех, что служат России вернее любого русского. Живая легенда, одним словом. И выходило, что судьба моя теперь зависела от того, сумею ли я приглянуться этой легенде. И это задачка не из простых.

Прикидывал я и насчёт денег. Жалованье штатного лекаря меня не озолотит, даже если его получу. Это уже выведал у Никитина, что оно скудное. Но это твёрдая земля под ногами вместо милостивого крова у Бутурлиных. А там, глядишь, и до дедовой шпаги доберусь. Двести тридцать три рубля никуда не делись и сами собой не растают. А со Штоссом и его бумажками я как-нибудь да управлюсь, не впервой.

— Понял вас, Карл Фёдорович, — сказал я. — За доброе слово спасибо. А со Штоссом как-нибудь да слажу.

— Поглядим, — буркнул Мейер и зашагал прочь по коридору.

Дозволения у барона я спросил тем же вечером, за чаем.

Пётр Кузьмич выслушал меня, попыхивая трубкой, и седые брови его поползли вверх.

— Ростовщика? За мой стол? — он хмыкнул и отложил трубку.

— Скопин — процентщик, — напомнил я.

— Да какая разница? Всё одно! Лишь в суммах различия. Нет уж, уволь, голубчик. Скопина этого в городе всякая собака знает, крючкотвор и кровопийца. Невместно мне его принимать, ты уж не обессудь. А тебе с ним толковать вольно. Дело твоё, ты человек свободный, прости уж за прямоту. Хочешь о делах столковаться — столкуйся, но не под моей крышей!

Я того и ждал. Барон был старого закала и сословную честь соблюдал крепко. Сажать процентщика за дворянский стол ему неприятно. Тем оно и лучше выходит. Разговор со Скопиным предстоял такой, что лишние уши при нём были вовсе ни к чему.

В четверг под вечер я отправился к нему сам.

Полуподвал Скопина был заполнен привычной кислой затхлостью, духом пыли и сургуча. Но нынче к нему примешивался запах горячего съестного. Силантий Поликарпович, против всякого своего обыкновения, накрыл стол. Выставил щи, пирог с визигой да штоф водки.

Тут я впервые услышал о традиционном русском рыбном пироге. В качестве начинки в нём используют визигу — спинную струну из позвоночника осетровых рыб. Например, из того же осетра, севрюги или белуги. Её отваривают, измельчают и смешивают с рыбой, рисом или яйцами.

Небогато, но для скряги, что трясся над каждой полушкой, это было неслыханной щедростью.

— А, Михаил Алексеевич! Заходите, заходите, дорогой, — он засуетился вокруг меня, отодвинул табурет. Его сухие руки потирали одна другую. — Не обессудьте за угощенье, чем богаты, тем и рады. Садитесь, отведайте. В ногах правды нет.

Я сел и насторожился пуще прежнего. Скопин, рассыпающийся в любезностях и мечущий на стол пироги, нравился мне куда меньше Скопина привычного, скрипучего и прижимистого. Этакое гостеприимство он передо мной расстилал неспроста. Что-то здесь не так…

Поначалу мы говорили о пустом. Он расспрашивал про больницу, про Прохора, нахваливал мою лёгкую руку. Я отвечал коротко и ждал, покуда хозяин перейдёт к делу. Не таков был Скопин, чтоб звать на щи по доброте сердечной.

Дождался. Процентщик отставил чарку, утёр губы рукавом и подался ко мне через стол.

— Ну, к делу, Михаил Алексеевич. Сказывал я вам, есть дельце. Выгодное, — голос его сделался вкрадчивым, тихим. — Завёлся у меня один клиент, купец, из богатых. И есть у того купца сынок, единственный. Тот ещё… В общем, безнадёжный у него сын! А нынче, сами ведаете, сын этот теперь — рекрутчина. Война на носу, гребут в солдаты всех подряд. Вот и трясётся отец, что заметут его чадо в полк, и сгинет парень.

Я молчал, уже смекая, к чему он клонит.

— И всего-то надобно, — тянул Скопин ласково, — чтоб учёный лекарь того парня осмотрел да бумагу выправил. Дескать, хвор он и к службе негоден. Грыжа там, грудь слабая… Вам виднее, чем его наградить! Купец за ту бумагу отсыплет щедро, не поскупится. И вам прибыток, и мне. И дитё родительское при доме останется. Чем не дело, а?

Ах вот к чему он клонит. Я опустил глаза и почувствовал нечто знакомое. Очень скверное предложение, которое слышал уже много раз. Особенно в прошлой жизни.

Деньги… Мне до зарезу нужны были деньги. Двести тридцать три рубля, три недели сроку, и дедова шпага в закладе у этого самого человека. Скажи я «да», и тогда, может статься, разом покрою добрый кусок долга. Соблазн был тяжёлый, осязаемый, я ощущал его всем нутром. Прямо-таки до ломоты в зубах!

Только за лёгкостью этой пряталась гниль. Здоровый купеческий недоросль отсидится за отцовским кошельком, а вместо него в полк поволокут другого. Любого пациента моего. Например, того же лёгочника Авдеева, у которого ни денег нет, ни заступника. И стоять под той ложью будет моя подпись. Моё имя, моё слово лекаря, единственное, что я в этом веке нажил своим горбом и чего у меня пока что никто отнять не может.

Торговать им я не собирался. Ни за двести рублей, ни за тысячу.

— Нет, Силантий Поликарпович, — сказал я и поднял на него глаза. — За такое не возьмусь. Даже не просите.

Сухая рука его с куском пирога замерла на полпути ко рту.

— Это отчего же? — протянул он. — Деньги-то добрые сулят.

— Добрые, — согласился я. — Да только бумага лекаря — это вам не пирог. Чем попало её не начинишь. Нынче я за деньги напишу, что здоровый парень негоден. А завтра, выходит, и обратное за деньги напишу! Было б только заплачено. Кто после такого лекарю поверит? Грош цена станет моему слову. Да и за тем парнем, что вместо купеческого сынка под пули пойдёт, тоже ведь мать с отцом стоят… Нет уж. Увольте. Не моё это дело.

Я ждал, что Скопин насупится, заскрипит, попрекнёт меня неблагодарностью. Долг-то за мной числился, и шпага у него под замком. Отказ мой был ему не с руки.

А процентщик вдруг откинулся к стене и засмеялся.

— Так я и думал, — выговорил он, отсмеявшись и утирая слезящийся глаз. — Так и думал, Михаил Алексеевич. Вот это я и желал от вас услышать.

Я нахмурился. Не сразу понял, к чему он клонит.

— Стало быть, проверяли вы меня? — догадался я.

— Проверял, голубчик, проверял, не серчайте на старика, — Скопин подлил себе водки, но пить не стал, повертел чарку в сухих пальцах. — Видите ли, какое дело: нет никакого купца с сынком, выдумал я их для разговору. Да и знайте, что детей купеческих вовсе по закону в рекруты забирать нельзя. Мало кто из вашей братии об этом знает.

Ловко он меня подловил. Вот и сразу смекнул процентщик, что в законах я разбираюсь плохо. А значит, закрыть этот пробел тоже придётся в ближайшее время.

Иначе меня так уже не для проверки подловить могут.

— А вот дело настоящее у меня для вас имеется, и такое дело, что абы кому его не доверишь, — продолжил Скопин. — Прежде надо было узнать наверняка, что вы за человек. Что слово своё за лёгкий рубль не продадите и языком попусту трепать не станете. Теперь знаю. Ещё раз прошу у вас прощения. Нынче я точно убеждён, что вы, господи Салтыков, надёжный лекарь.

— И что же за дело? — поинтересовался я.

Скопин не торопился. Обвёл глазами свой полуподвал, будто и здесь нас могли подслушать.

— Есть человек. Хворает, и помощь ему нужна не из последних: лекарская, умелая! — он постучал сухим пальцем по столешнице. — Да вот беда. К обыкновенному лекарю тому человеку идти никак нельзя. Совсем нельзя, разумеете? Чтоб ни одна живая душа не прознала. Оттого и пришёл я к вам, тихому да новому, у которого в этом городе ни кумовьёв, ни длинного языка.