Второй шанс для Лекаря. Тетралогия (СИ) - Молотов Виктор - Страница 34

— А, господин Салтыков, — тяжело вздохнув, проговорил он. — Я как раз вас поджидал. Нам с вами, сударь, предстоит серьёзный разговор.

Сердце моё пропустило несколько ударов. Ситуация достигла максимального накала. Мной управляет любопытство. Я, как и любой лекарь, жажду выяснить, что же случилось с моим пациентом.

Проклятье… А ведь я шёл сюда в полной уверенности, что пари выиграл. С недавних пор парень сидел в постели, просил печёнки и розовел на глазах. А если ночью его не стало, мне оставалось одно: сдержать слово дворянина и самому выйти вон. Но после этого хлопотать за меня больше уж никто не придёт.

Есть, правда, одно «но»: я точно знаю, что по моей вине погибнуть больной не мог. Мной были даны идеальные рекомендации. Возможно, случилось что-то другое. Но доказать свою правоту теперь будет сложно.

Скорее всего, даже невозможно.

Я заставил свою спину выпрямиться и встретил взгляд старшего лекаря ровно. Даже если мне суждено сегодня потерпеть поражение в этом пари, я сделаю это с честью.

— Слушаю вас, Карл Фёдорович, — произнёс я. — Только прежде дозвольте один вопрос: куда делся мой больной с третьей койки?

Старший лекарь отвечать не спешил. Пожал плечами, перевёл тяжёлый взгляд на пустую постель.

— А вы как сами полагаете, сударь? — оборонил он. — Третью неделю человек таял, кровь из него цедили да цедили. Чего тут гадать?

Зараза… Неужто не уследили? Всё-таки не стало парня?

Я уже открыл было рот, но Мейер вдруг чуть склонил голову и присмотрелся ко мне внимательнее. Какая-то лёгкая усмешка мелькнула в уголках его губ.

— Эк вас перекосило. Решили, помер ваш молодец? Да не помер он! — Мейер улыбнулся.

И мне, если честно, захотелось поступить так, как я не поступал никогда. Врезать своему коллеге. Серьёзно, нельзя ведь шутить на такие темы. Но я отдавал себе отчёт. Знал, как держать себя и свои эмоции в узде.

Я в другом веке, здесь другие правила и нравы. Не стоит отдаваться эмоциям.

Потому я лишь сдержанно мотнул головой и продолжил слушать Мейера.

— Перевели его нынче утром, в палату к выздоравливающим. На третьей койке ему делать больше нечего, там место для тяжёлых, — заключил он.

Только сейчас я понял, что давно стою не дыша, и сведённые в камень плечи отпустило.

— Стало быть, жив, — проговорил я и сам услышал, до чего радостно звучал мой голос.

— Жив, жив. И поправляется, чего уж там! — Мейер качнул головой в сторону коридора. — Ступайте, гляньте на своё чудо. После договорим, мне с вами и впрямь потолковать надо.

Палата выздоравливающих оказалась светлее и просторнее прежней. Здесь не висел над койками дух гнили и страха. У окошка, свесив ноги с постели, сидел мой малокровный и за обе щёки уплетал что-то из глиняной плошки. Завидев меня, парень едва не выронил ложку и расплылся в улыбке.

— Барин! Глядите-ка, я уж и сижу сам. А мне нынче опять печёнки дали, варёной. Я её, почитай, всю жизнь терпеть не мог, представляете? — он искренне улыбнулся. — А ныне так бы и ел эту печёнку без передыху! Бывает же и такое, а?

— И ешь на здоровье, — сказал я, затем опустился рядом и незаметно положил пальцы на его запястье.

Пульс шёл ровно. На прошлой неделе всё было гораздо хуже. Уж я-то знаю, такое часто бывает. Многие люди даже представить не могут, как опасна может быть обыкновенная анемия. И ритм от неё сбивается, и даже инфаркт может случиться. Правда, последнее — в очень редких случаях. Но всё же возможно.

Я оттянул ему нижнее веко. Краснота вернулась, от серой мертвенной бледности не осталось и следа. Тело само вытягивало из печёнки то, чего ему недоставало. Организм латал прорехи, проделанные ланцетом да кровопусканием.

Ох… Пока что мне чудится, что мой главный враг в этом новом для меня мире — это сам процесс кровопускания. Доказать, что использовать этот метод вредно, будет очень сложно.

Опираясь на медицину моего мира, можно отметить лишь несколько полезных фактов о кровопускании. Но и те ограничиваются двумя пунктами.

Во-первых, гипертоникам можно снизить давление. И то не навсегда.

Во-вторых, при небольших потерях крови стимулируется выработка новых, более молодых клеток.

И со всем этим можно поспорить. Серьёзно, я сам с собой спорить готов!

Но пока что это можно отложить. Важнее — общаться с пациентом.

— Вставать-то пробовал? — уточнил я.

— А как же, барин? Нынче до окошка дошёл и обратно, за стенку держался. Голова закружилась малость, а всё ж дошёл сам.

— Через денёк-другой и без стенки пойдёшь, — пообещал я. — Только ты сам себя не торопи. Силы возвращаются исподволь. Ешь, спи, гуляй помаленьку. И гони от себя всякого, кто опять с пиявками да ланцетом сунется. Знай, что зла они тебе не желают. Но всё же не пользуйся этими советами. Прошу.

Парень закивал так усердно, что чуть не расплескал плошку.

За спиной у меня скрипнула половица, и я обернулся. В дверях палаты стоял Иван Георгиевич Штосс. И снова мой знакомый немец. Всё он никак не может простить грехи моего предшественника.

Ну когда же это кончится?

Штатный лекарь оглядел румяного больного и плошку, и тонкие губы его сжались в нитку.

— Рано торжествуете, Салтыков, — проговорил Штосс. — Выкарабкался один мужик. Эка наука! Везенье это, не более того. А я бумаги ваши читал, все до листочка. И знаете, что я в них вижу? Что вы отменяете предписания старших, поите больных кашей да тычете им в грудь свои трубочки. Оборотится дело худо, и спрос будет с вас по всей строгости.

— Спрос так спрос, — ответил я спокойно. — Только вот он — перед вами. Тот человек, с кого вы спросить грозитесь, — я кивнул на парня. — Гляньте на него — сидит и ест, верно? Не лежит под простынёй. С того и поведём счёт.

Штосс глянул на меня так, будто я плюнул ему в тарелку, развернулся и вышел. Его сухие шаги застучали по коридору и стихли.

Быстро он сдался. И это меня радует. Причём не в первый раз! Он всегда так сдаётся. Стоит мне хоть раз ему резко и по существу ответить — так он сразу же перестаёт со мной спорить.

Этим можно пользоваться.

Мейер дожидался меня всё там же, заложив руки за спину. Перебранку нашу он, по всему, слышал от первого слова до последнего.

— Стало быть, пари за вами, — произнёс он наконец. — Уговор был не уморить больного к среде. Нынче среда на дворе, и молодец ваш сидит да печёнку требует. Слова своего я держусь, сударь, попусту им не бросаюсь.

— Благодарю, Карл Фёдорович.

— Меня-то за что? Бульон свой да желтки благодарите, — он усмехнулся краем рта. — Помните, как я обозвал ваше леченье стряпнёй да кухней? Вышло всё-таки у вас всё правильно. Ошибся я. Накормили вы его. Стряпнёй подняли на ноги, — Мейер помолчал, и любопытство пересилило в нём суровость. — Вот чего я в толк не возьму. По всем книгам застойную кровь надо выпускать! На то она и застойная! Вы же её, напротив, бережёте да телу подкидываете харчей, чтоб оно новую кровь гнало. Откуда вы этакое взяли? Странно это всё. По вашему мнению кровь, выходит, вреда не несёт? И её тоже исцелять надобно?

Я ступил на тонкий лёд. Правды сказать я не мог. А лгать опытному человеку в лицо тоже не годилось. Есть обманчивое чувство. Кажется, будто тут я могу высказать правду. Поделиться опытом.

Нет!

Если выскажусь — всё испорчу. Тут я себя и угроблю, если сообщу Мейеру то, что знаю на самом деле. Придётся срезать часть правды.

— Из наблюдения мне так показалось, — ответил я осторожно. — Видел не раз, как оно выходит. Кому кровь без меры пускают, тот чахнет да гаснет. А кого кормят досыта, тот выправляется. Кровь-то ведь из пищи родится, так нас великий Гален ещё учил! Я лишь дал телу припас, а оно само со всем управилось. Никакого колдовства. Бога ради! Надеюсь, вы такого обо мне не подумали?

Мейер смотрел на меня долго, и я не разобрал, поверил он мне или нет. Потом коротко кивнул.

— Гладко стелете, — он понизил голос. — Слушайте сюда, Салтыков. Сверхштатным вы себя показали. Больных не гробите, чёрной работы не чураетесь, да и голова на плечах есть. Я бы вас при больнице оставил лекарем при деле, на жалованье. Да только не моя на то воля.