Второй шанс для Лекаря. Тетралогия (СИ) - Молотов Виктор - Страница 2

Интересно получается… Называет меня господином, но при этом смотрит сверху вниз.

— Третий час пополудни, — заявил он. — Проспались наконец. Почти сутки целые продрыхли! А я уж думал посылать за лекарем. На своём веку ни разу такого не видывал, чтобы лекарь сам себя до такого беспамятства довёл!

Что он сказал? Лекарь?

Я хотел было ответить, уточнить у него, что здесь происходит. Но не смог. Горло пересохло, изо рта вырвался хрип вместо слов. Незнакомец хмыкнул и поставил кружку на лавку у двери.

— Молчите, оно и к лучшему, — хмыкнул он. — Вчера вы языком намололи на хорошую плеть. Михайло Алексеевич, не угодно ли припомнить, как вы в трактире у Демута бутылкою в купеческого сына метили? И как стекло потом из лекаря Штосса вынимали? Нет? — он покачал головой. — А подорожную свою где посеяли, тоже не припомните?

Как чудно он разговаривает… Язык-то вроде русский, но уж больно старый. Правда, сейчас это не так важно. Более всего меня поразило имя.

Михайло Алексеевич.

Знакомое. До жути знакомое! Я проигнорировал вопросы незнакомца и несколько раз повторил имя про себя. Оно легло на язык так, будто я знал его с рождения. Умом понимаю, что имя не моё, но… почему-то оно кажется слишком уж родным.

Так, я собрал уже достаточно информации, чтобы сделать хоть какие-то выводы. Во-первых, я умер — и спорить с этим бесполезно. Во-вторых, несмотря на первый пункт, я живу и практически здравствую. И что же это значит? А то, что я нахожусь не в своём теле. И новое имя это подтверждает.

Проклятье, я даже мыслю иначе! Порой проскальзывают какие-то формулировки, свойственные старому русскому языку.

Итак… Остаётся только один вопрос.

Я ещё раз взглянул на мужчину, что обвинял меня во всех возможных грехах. Мундир, шпага, повадка хозяина в этих стенах выдавали в незнакомце квартального надзирателя.

Отсюда и вопрос: какой сейчас год⁈

— Воды, — выдавил я наконец. И тут же поймал себя на том, что голос у меня иной. Гораздо выше, моложе, с лёгкой хрипотцой.

Надзиратель поднял бровь, но всё же взял кружку с лавки и сунул мне в руки. Тело предательски дрожало несмотря на то, что мысленно я держал себя под контролем. Из-за этого тремора чуть воду не расплескал. Хотя… Было бы что расплёскивать! Тёплая, затхлая. Отдаёт железом и чем-то нечистым. Однако я осушил кружку до дна с такой жадностью, будто утолял жажду уже много дней.

Я продолжил осматриваться и вспоминать детали, на которые стоит обратить особое внимание.

Зелёное сукно мундира. Сальные свечи. Шпага на боку у надзирателя. «Подорожная». «У Демута».

Демутов трактир! Я слышал это название. Когда-то давно читал о нём в книгах. Вот только при мне его уже не существовало.

— Какое нынче число? — собравшись с мыслями, спросил я.

Надзиратель взглянул на меня, как на душевнобольного. Но на вопрос всё же ответил:

— Восьмое августа, сударь, — он выдержал паузу, а затем добавил: — Года тысяча восемьсот пятого. Коли вам совсем уж память отбило.

Кружка чуть не выпала у меня из пальцев.

Тысяча восемьсот пятый.

И каков итог?

Я сижу на грязной лавке в чужом теле, в чужом веке. Хочется стукнуть себя чем-нибудь по голове, очнуться снова в своём теле. Но я понимаю, что это — слишком большой риск. Не стоит привлекать к себе излишнее внимание.

Одно мне ясно точно — меня окружает не иллюзия и при этом я не в бреду. Не знаю, откуда у меня такая уверенность, но сомнений уже не осталось.

Да, поверить в это трудно, но я каким-то образом перекочевал в совершенное другое тело. Переродился? Или перенёсся в другой мир?

А вот эти вопросы сейчас, как ни странно, имеют меньше всего значения! Важнее всего не сойти за сумасшедшего, взять себя в руки и разведать обстановку. А то надзиратель уже с подозрением на меня поглядывает — не к добру это.

Мои размышления прервали чьи-то шаги, доносившиеся из соседней комнаты или коридора.

Тяжёлые, неспешные. Я ещё не увидел этого человека, но сразу почувствовал, какую уверенность он источает. Очевидно, к нам приближается кто-то важный.

Надзиратель подобрался, одёрнул мундир.

— А вот и за вами, — буркнул он. — Поручитель ваш пожаловал. Пётр Кузьмич. Теперь держитесь, сударь. Уж он-то с вами поласковее моего обойдётся.

Сип в его голосе сделался совсем уж ехидным. Я сразу понял, что слово «поласковее» в данном контексте имеет совершенно противоположный смысл.

Шаги стихли у самой двери. Заскрипел засов, и в каморку вошёл человек.

Высокий, грузный, лет шестидесяти. Дорогой тёмный кафтан сидел на нём ладно, несмотря на полноту. Лицо мясистое, с тяжёлым подбородком. Людей я хорошо умею читать. И этот мужчина с ходу показался мне надёжным человеком. Надёжным, но при этом весьма жёстким.

В чтении людей глаза о многом говорят. У этого они умные, цепкие. Смотрят на меня со смесью гнева и усталости. Сам-то я лично ни в чём не провинился, но из-за этого взгляда мне искренне захотелось спрятать глаза. Однако я этого не сделал. Подозреваю, что это во мне говорят остатки человека, что раньше пользовался этим телом. Его совесть, если она у него вообще была.

Надзиратель вытянулся перед Петром Кузьмичом. Сразу видно — этого человека он глубоко уважал.

Пётр Кузьмич Бутурлин.

Это имя всплыло в моей памяти так же легко, как я совсем недавно принял своё новое имя. Точно… Я как-будто знаком с этим человеком. Оно и очевидно, раз надзиратель назвал Бутурлина моим поручителем.

Кто это, интересно знать? Мой родственник, наставник? Или кто-то иной?

— Ваше благородие, доставлен вчерась под утро, — надзиратель указал взглядом на меня. — Буянил, шумел. Мы уж его, того… Придержали до выяснения.

— Вижу, как придержали, — голос у Бутурлина оказался низким, тяжёлым, прямо под стать всей его фигуре. Он окинул взглядом лавку и грязный пол, на котором я находился. — На голых досках барина продержали. Что ж, сделанного не воротишь. Ступай, любезный. Дальше я сам.

Надзиратель замялся. Несложно было заметить, как он бросил быстрый растерянный взгляд на дверь, а потом снова на Бутурлина.

— Так ведь, ваше благородие… Бумаги бы оформить. Протокол же!

— Сколько? — тяжело вздохнул Пётр Кузьмич. Парировал аргумент надзирателя одним коротком вопросом.

Без раздражения или торга. Любопытно… Так вот, значит, как тут дела делаются. А впрочем, чему я удивляюсь? Влияние и деньги во все времена могли решить почти любой вопрос.

Бутурлин достал из-за пазухи кошель, отсчитал несколько монет и не глядя сунул их в подставленную ладонь. Надзиратель тут же смягчился, пробормотал сначала благодарности, затем прошептал какой-то совет. Видимо, намекнул, что ещё одно задержание может стоить и мне и Бутурлину репутации. А затем выскользнул за дверь.

Наконец, мы с Петром Кузьмичом остались вдвоём.

Старик долго смотрел на меня, не моргая. При этом не произносил ни слова — то ли пытался надавить, то ли просто осмотреть меня хотел. Но я выдержал его взгляд. Ерунда, в былые времена я и не такие взгляды выдерживал. Особенно во время операций, когда приезжала комиссия и наблюдала за каждым моим движением. Тогда я тоже был молод, но характер свой уже закалил.

— Встать можешь? — прервал молчание Бутурлин.

— Могу, — коротко ответил я. Голос немного прочистился, стоило лишь смочить горло.

Я поднялся с лавки. Меня тут же пошатнуло. Споткнулся, чуть не влетел виском в стену, но вовремя сумел удержать равновесие. Молодое тело, а раскисло хуже моего прежнего.

У Бутурлина моё состояние не вызвало никаких чувств. Ни сострадания, ни раздражения. Хотя, быть может, он просто очень хорошо всё это скрывал.

— Идём, — велел он. — Карета ждёт.

Он развернулся и пошёл к выходу, не оглядываясь. Уверенный, что я последую за ним. И я последовал. А что мне остаётся? Пока что Бутурлин — это единственный человек, который может послужить хоть каким-то проводником в этой новой для меня реальности.