Второй шанс для Лекаря. Тетралогия (СИ) - Молотов Виктор - Страница 1

Один неверный миллиметр — и я убью человека.

Права на ошибку у меня нет. Лежащему на хирургическом столе парню всего двадцать шесть лет. И жизнь его целиком и полностью зависит только от моего мастерства.

Под зажимом прячется аневризма мозговой артерии, и я держу её на кончике клипсы уже четвёртую минуту. Стенка изменённого сосуда дрожит.

Если рука хотя бы чуть дрогнет — всё. Аневризма лопнет сразу же. Тогда кровь зальёт операционное поле. Да так, что даже отсос не справится. А парень, которого я оперирую, не доживёт и до обеда.

Но я не позволю этому случиться. Придётся действовать с максимальной точностью. Ещё чётче и искуснее, чем обычно. Нутром чую — это особенная операция. Я уже много раз работал с аневризмами и по идее не должен ничему удивляться. Для меня это — рутина.

Однако сегодня что-то не так. И я никак не могу понять, в чём дело…

— Давление? — отстранившись от мыслей, спросил я.

Сам посмотреть на монитор я не мог. Нельзя отрывать глаз от микроскопа.

— Сто на семьдесят, — отозвался из-за ширмы анестезиолог. — Пока что держим, Сергей Александрович.

В целом, давление неплохое. С таким можно работать. Но если аневризма лопнет, а держится она уже на последнем издыхании, тогда артериальное давление рухнет в одно мгновение.

Нужно спешить.

— Отсос ближе, — попросил ассистента я. — Сюда, к краю веди. Так, и на поле операционное не дыши, будь добр.

Я сосредоточился, завёл клипсу глубже, а затем подобрался под самую шейку аневризмы. Ещё немного… Я уже интуитивно понимаю, как нужно действовать. Пальцы работают даже быстрее, чем сознание.

Ассистент подал второй зажим. В этот момент моё тело прошило короткой судорогой, от спины до локтя. Усилием воли я не дал себе вздрогнуть. Помнил, что каждое моё движение может изменить судьбу пациента.

Что-то сильно давило прямо на мою левую лопатку. У меня аж дыхание сбилось, а на лбу тут же выступил пот. Вот только позади меня никого не было, значит — это что-то внутри меня поломалось.

Хотя чему я удивляюсь? Пятьдесят пять лет. Спина уже не так ко мне благосклонна, как в бородатые годы. Постоял лишний час у хирургического стола — и уже что-то щемит.

Я вернул концентрацию и продолжил работать с аневризмой. Завёл ещё клипсу, затем свёл бранши. Щелчок!

Всё, пережал шейку. Аневризма обмякла, побледнела. Кровь из неё начала уходить. Самое опасное позади, но расслабляться рано. Операция ещё не закончена.

— Полдела сделано, — выдохнул я. — Николай, давай сюда тампон.

И тут моё тело снова коротнуло. Только на этот раз боль прошла не только по лопатке, но ещё и вспыхнула в груди. Левая рука налилась тяжестью. Даже шею и челюсть начало ломить.

Да ну нет же… Не может этого быть!

Теперь мне стало ясно, что радикулитом или остеохондрозом тут и не пахнет. Все симптомы, которые я только что испытал, сложно с чем-то спутать. Вот ведь зараза, до чего же не вовремя!

Я себя знаю. Это не гипертонический криз и даже не стенокардия.

Всё куда страшнее.

Инфаркт.

Нет, только не сейчас… Не сказал бы, что в принципе горю желанием переживать нечто подобное, но во время операции — и подавно!

Можно было бы передать пациента Николаю, но… Нет. Он не сможет. Не для того он меня из дома вызывал, чтобы потом самостоятельно лечить парня. С такими аневризмами работать умею только я.

А везти парня в другую клинику — значит потерять драгоценные минуты, которых у нас и так уже нет. Выхода не остаётся. Значит, дотяну сам.

Я стиснул зубы, мысленно подавил боль и вернулся к полю. Руки слушались, хотя я с трудом сдерживал дрожь.

Не знаю, сколько прошло времени, но я, наконец, наложил последний шов, проверил клипсу, осмотрел сосуд ещё раз. И позволил себе выдохнуть.

Чисто. Парень будет жить.

— Закончили… — выдавил я. — Николай, дальше сам. С этим этапом ты уже точно сам справишься.

— Сергей Александрович, с вами всё нормально? — заметив, как шатко я держусь на ногах, спросил ассистент.

Но мысли мои уже спутались. Я не смог ему ничего ответить. Лишь утвердительно кивнул, отошёл на несколько метров от хирургического стола и рухнул на сиденье неподалёку от анестезиолога. По-хорошему бы сейчас позвать на помощь. Санитары ещё успеют перенести меня в кардиологию.

Да вот беда — язык не ворочается!

Странно, но я даже боль перестал чувствовать. Наоборот, наступила какая-то неимоверная лёгкость. Вот только признак этот отнюдь не хороший.

Я уже догадался, что он означает. Что ж, по крайней мере парня спас. Хотя бы он жить будет.

И какова же ирония…

В моей голове промелькнула последняя осознанная мысль.

Теперь понятно, почему эта операция показалась мне особенной. Всё потому, что она стала для меня последней.

В этот же момент мои глаза закрылись, я перестал чувствовать собственное тело и провалился во тьму.

На смену тьме пришёл целый каскад не менее неприятных ощущений.

Я ожидал, что провалюсь в пустоту, но вместо этого ощутил невыносимую тяжесть. Вот только, что особенно странно, теперь эта тяжесть была не в груди.

Ломило затылок и виски. Рот был наполнен горечью. Я ещё не решился раскрыть глаза. Опасался, что любой луч света ещё сильнее усугубит головную боль.

Вместо этого я прислушался. Где-то рядом капала вода, с раздражающей регулярностью. Я решил сделать глубокий вдох, но тут же пожалел об этом. В нос ударил такой запах, что я чуть не подавился воздухом.

Прелая солома, перегар, пот, плесень — набор запахов, который вряд ли встретишь даже в самой паршивой операционной.

Но больше всего меня удивляло другое. Почему я вообще хоть что-то чувствую? Неужто жив остался?

Пора это выяснить.

Наконец, я решился открыть глаза. Как оказалось, лежал я отнюдь не на больничной койке и уж точно не в палате. Надо мной нависал низкий потолок из подгнивших досок. Вокруг полумрак. Единственный источник света — сальная свеча в железном поставце.

И как это понимать? Решил бы я, что мне всё это снится, если бы организм не говорил об обратном. Слишком уж естественные ощущения. Головная боль, слабость, тошнота — такого во сне обычно не бывает. И уж точно такими ощущениями не могут похвастаться мертвецы.

Я попытался приподняться. Как оказалось, всё это время я лежал на жёсткой деревянной лавке. В ладони уже успели попасть занозы.

Рука, которой я только что попытался протереть глаза, совершенно не похожа на мою. Чужая… Да это даже близко не та рука, которая орудовала инструментами на тысячах операций.

Слишком молодая, худая, с длинными пальцами, кожа ровная и гладкая. Я провёл большим пальцем по основанию указательного. Тридцать лет натирал на этом месте мозоль своими инструментами. И эта мозоль уже давным-давно перестала сходить. Казалось бы, осталась со мной навеки.

Но нет — и она исчезла.

На костяшках заметны свежие ссадины. Будто я несколько часов назад с кем-то здорово подрался.

Но были во всём этом безумии и приятные ощущения. Сердце! Какой же всё-таки чистый ритм… Оно колотится ровно, по-молодому. Такого я уже давно не испытывал. Ритм, конечно, быстрый. Но это скорее от стресса. Не понимаю, что происходит, вот гормоны и разгоняют сердце!

Но я ведь совершенно точно умер. Отчётливо это помню. Так какого же тогда чёрта я забыл в каком-то занюханном подвале?

— Очухались, господин? — послышался мужской голос откуда-то сбоку.

Я резко развернулся. Опасности в интонации незнакомца не слышалось, но я чётко отметил, что мужчина надо мной насмехается.

У зарешёченной двери стоял человек в зелёном мундире с потёртым воротником. Что особенно удивительно для меня — он вооружён. На поясе висит шпага. В правой руке оловянная кружка, из которой он то и дело что-то попивает. Лицо красное, по бокам пышные седые бакенбарды.