Второй шанс для Лекаря. Тетралогия (СИ) - Молотов Виктор - Страница 127

И мне никто не мешал. А всё потому, что двое мужчин, что наблюдали за делом, преследовали разные цели. Один из них был на моей стороне, и я это знал. А второй не мог противиться, ведь тем самым он себя выдаст.

Кувшин с питьём стоял у постели нетронутый. Я велел принести уксусу с кухни и все свечи, какие есть в доме. Слил верх, взболтал придонное, нацедил в чистый стакан, подпустил уксусу. Свечи составил за стаканом, а сам встал так, чтобы глядеть сбоку. И повёл стакан перед огнями, медленно.

По воде, у самого стекла, прошёл отлив. Холодный, голубоватый, каким отливает гнилушка в лесу. Слабый, но он был, и я повернул стакан так, чтобы его увидели все.

– Глядите. Хинная соль на свету горит голубым, в кислой воде особо. Это её природа, и подделать её нельзя. Я сам придумал эту пробу, чтобы отличать мой хинин от жжёной трухи, которой торгуют мошенники. Доза, что я расписал барыне, в кувшине огня не даст, её там как соли в море. А тут горит. Стало быть, в это питьё нынче высыпали всё, что лежало в шкафу.

В буфетной стало тихо. Старший глядел на голубой отлив, как на нечистую силу, и крестился.

– И последнее, – сказал я. – Барыня, прежде чем затихнуть, сказала в бреду одно слово. Слышал его я один, потому что был рядом с ней в тот момент, пока она ещё могла говорить. И знаете, что она сказала?

Я намеренно выдержал паузу. Посмотрел на окружающих и уже прикинул для себя, кто из них выглядел особо напряжённым. Вернее… напряжены были все. Но лишь один из них вёл себя иначе.

Ничего. Мы его ещё раскусим!

– Она сказала «горько». Хинин, господа, горек, как полынь. В детской дозе горечь прячется в тёплой воде. В пяти дозах её не спрячешь ничем.

– Сказки, – Викентий стоял у притолоки, скрестив руки. – Огоньки, словечки. Бабу бестолковую стращать будете своими рассказами, лекарь. Нас обманывать нечего.

– Тогда скажу иначе, – я поглядел ему в лицо. – Нянька весь вечер была при барыне либо при дверях, гостей встречала. В буфетную за это время выходил из всех один человек. А ещё я помню, как в начале осмотра кое‑кто руки мыть изволил. И это были вы, сударь, – я помолчал, наблюдая за его реакцией. – А хинная соль имеет свойство въедаться под ноготь и горчить на пальце три дня, сколько ни мой. Дать вам уксусу и свечу?

Я врал. Никакой пробы на пальцы не существует, ни в этом веке, ни в моём. Но знать этого он не мог, а руки его, скрещённые на груди, сами собой ушли глубже, ладонями внутрь, и этого движения не увидел бы в комнате только слепой.

– Викентий, – тихо сказал старший.

– Что «Викентий»? – огрызнулся тот. – Дядюшка, вы кого слушаете? Проходимца, что руки об неё греет…

– Викентий, – старший выпрямился, и я впервые увидел, как злится этот человек. Сразу стало понятно, что здесь именно он является главой рода. Голос его встал на место. И звучал твёрдо, даже грубо. – Отписал мне о том, что она не жилец – ты. Доктора Гартмана, что лечил её ртутью, в этот дом присоветовал ты. Я, старый дурак, тебя же и благодарил. Деньги ей слал тайно, через людей, стыдился имени, потому что ты мне всё уши прожужжал, что она нам чужая и вообще… мотовка! Я нынче приехал с нею проститься, а ты… – он задохнулся. – Ты при мне. Моими руками…

Он не договорил.

Но я знал, к чему он клонит. Вот всё и вскрылось. Догадался старик, кто здесь преступник. Как и я догадался.

Тут и Викентий вдруг прекратил скрываться. Накипело, не выдержал. Я вывел всех на искренний разговор. Своими методами.

– Вашими руками? Что? Убить её хотел, это вы хотели сказать? Да, дядюшка, вашими руками я о том и думал! – Викентий вдруг усмехнулся, и с лица его сошла вся наигранность. Осталось лишь чистое зло. – А чьими же. Вы Гартмана привели, вы за визиты платили. Полтора года платили, чтоб она издохла по‑учёному, и совесть ваша спала. Я лишь бумажки писал да лекарей подыскивал. А что до этой… – он мотнул подбородком в сторону спальни. – Дом мой. Капитал мой, по мужской линии, после неё всё моё, так в роду положено. А она духовную писать собралась, слыхали?

Он умолк ненадолго, чтобы набрать воздух. А затем высказал весь остаток. Всё то, что в себе копил:

– На богадельни да на приживалок хотела всё переписать! Как же я долго ждал, покуда её ртутью изведут. Долго, дядюшка, очень долго! А тут этот… – он указал взглядом на меня. – Со своими порошками… Она и так была мертва. Вся её жизнь была затянувшимися похоронами. Я лишь не дал ей мучить нас дольше. Вот и всё! Что, не нравится вам это? Считаете, не прав я?

В буфетной повисла тишина.

А затем…

– За приставом, – сказал старик ледяным голосом. – Будочнику передайте, что на углу сидит. Частного пристава сюда, сей же час. Скажете, Веженский зовёт. Веженский‑старший.

Племянник дёрнулся было к дверям, но дядя встал у него на пути, и стало видно, что даже в своём возрасте глава рода шире племянника в плечах.

– Сядь. Ты у меня теперь и с приставом посидишь, и в остроге насидишься. А про дом свой и капитал забудь. Я тебе такую духовную у стряпчего отпишу, что тебе от рода останется фамилия. Хотя… И ту бы я отнял!

Потом он повернулся ко мне и наклонил голову. Коротко, но с уважением.

– Веженский Илья Богданович. Рад, наконец, представиться. Брат её покойного мужа, – он помолчал, подбирая слова, и видно было, что даются они ему трудно. – Не назвался вам с порога, простите великодушно. Лекарю в нашем роду представляться было не заведено. Дурной, выходит, обычай. Нынче я понял, до чего дурной.

– Салтыков. Михайло Алексеевич, – ответил я. – Будем знакомы, Илья Богданович.

Пристав прибыл через час, заспанный, при шпаге, выслушал, поглядел на голубой стакан, на бумажки с порошками, на Викентия и тяжело вздохнул, понимая, какая ему предстоит морока. Повезло, что Викентий сам во всём признался. Довели его, иначе бы и не вышло.

В итоге увели Викентия к его же карете. У дверей он обернулся и нашёл глазами меня.

– А ты везучий, лекарь, – сказал он почти весело. – Гляди, чтоб везение твоё раньше тебя не кончилось.

– Ступайте, сударь, – ответил я. – Мне больных лечить ещё надо. На споры с преступником времени нет.

Когда в доме стихло, я вернулся в спальню. Нянька дремала на стуле, уронив голову. Елизавета Веженская лежала в подушках, и дыхание её выровнялось, пошло глубже. Я сел рядом посчитать пульс, и тут пальцы её шевельнулись, поползли по одеялу и нашли мою руку. Сжали.

Говорить она не могла, да и не надо было. Я сидел, не отнимая руки, и думал о том, что жар мы нынче удержали, что приступов ей надобно ещё пять или шесть.

И что у меня в этом веке появился первый больной сифилисом, которого я, кажется, вылечу. Рассказать об этом, правда, будет нельзя никому и никогда.

Обещание про лицо и про её имя оставалось в силе. Я не могу рассказывать о ней, зато теперь уверен, что она доживёт до момента выздоровления. И отплатит мне, как и обещала.

А то, что придётся сохранить эту ситуацию в тайне… Что ж, это не проблема. С ней я отработал новую методику. И теперь смогу исполнить её и на других больных.

Мир об этом способе всё равно узнает!

Домой я воротился под утро, отоспался до полудня, и весь следующий день во мне зрело решение, которое откладывал не одну неделю.

Я живу в этом доме на чужом имени, и с этим покуда ничего не поделать. Но во всём, что зависит от меня самого, я решил жить по чести. А по чести выходило, что Бутурлины должны узнать правду о Ртищеве. Не от чужих людей, не сплетни с третьих уст, а от меня. Барон знал начало этой истории, я сам ему когда‑то открылся. Но он не знал конца. А Дарья Гавриловна с Настей не знали и начала.

Вечером, за чаем, когда Настя впервые после своей простуды вышла к общему столу, бледная ещё, но уже с прежней здоровой улыбкой, я попросил выслушать меня всех троих.

– Пётр Кузьмич знает, о ком пойдёт речь, – начал я. – И я прошу у него дозволения досказать эту историю до конца. Всем.