Второй шанс для Лекаря. Тетралогия (СИ) - Молотов Виктор - Страница 126

– Двадцать девять. Тридцать, – продолжал повторять я.

А потом прервался на два счёта, поймал шею пальцами. Пусто, пульса нет. Продолжаю дальше.

– Я вас спрашиваю, сударь! – прокричал тот же мужчина.

– А я вам не отвечаю, – сказал я в такт нажатиям. – Мне некогда. Я её спасаю, потому у меня нет времени на разговоры. Доверьтесь мне.

Молодой не сказал ничего. Он стоял в двух шагах, за плечом у старшего, и глядел на мои руки. Только на руки. Не на её лицо, не на няньку с её свечой. На руки, будто считал вместе со мной.

Раз. Два. Три.

Плечи у меня загорелись на второй сотне, пот пошёл по спине, рубашка прилипла. В моём веке в таких ситуациях мы часто менялись с коллегами. Если, конечно, рядом был кто‑то из врачей или людей, обученных сердечно‑лёгочной реанимации. Лучше всего, конечно, чередоваться и качать свежими руками.

А то было как‑то раз, что человека я качал чуть ли не полчаса.

Здесь менять меня было некому. Я качал и говорил с ней про себя.

Ну же… Она ведь так долго терпела ртуть, да ещё и избегала гибели, когда кто‑то из семьи пытался её убрать. Терпела вдовью долю.

Нужно ей потерпеть ещё немного. Одна минута – и я верну ей жизнь.

Проверка пульса… Пусто.

– Отче наш, иже еси… – бормотала нянька.

– Он её убивает, – сказал старший уже тише, с ужасом. – Викентий, гляди. Он же её убивает. Сделай что‑нибудь.

– Гляжу, – ровно ответил молодой. Викентий, стало быть. Хоть одно имя в этом доме прозвучало, и то не для меня. До сего момента имена все старательно скрывали.

Но эта ситуация начала срывать маски.

Раз. Два. Три. Я поменял руки, не сбивая счёта. В глазах плыло от свечи.

И тут под ладонями толкнулось.

Слабо, вразнобой. Я замер, впился пальцами в шею. Ниточка. Живая, неровная ниточка, но она билась! Пульс появился. Грудь её дрогнула и поднялась, из горла вышел длинный хрип, и следом стон.

Она дышала.

Я разогнулся. Нянька смотрела на барыню, открыв рот, свеча в её руке ходила ходуном. Старший стоял с лицом белым, как его манжеты. И тишина в спальне сделалась такая, что слышно было, как трещит фитиль.

– Дышит… – выдохнула нянька и заплакала в голос. – Батюшки, дышит, живая…

– Лёд обратно к голове. Питья не давать. Никакого, ни капли, ни из чьих рук, – сказал я и сам услышал, как сел мой голос. – Это всех касается.

Ведь я уже догадался, что стряслось.

Не от малярии она чуть на тот свет не отошла. И уж точно не от сифилиса.

Стряслось что‑то другое. И подозреваю, кто‑то довёл её до этого состояния намеренно.

Старший опомнился первым. Имени его я, к слову, не знал до сих пор. Представляться лекарю здесь не сочли нужным, как не представляются лакею.

– Что… что это сейчас было, сударь? – он надвигался на меня, наливаясь краснотой. – Вы… при мне, при родне… руками… даму! Вы понимаете, что сделали? Да вас за такое… Завтра же весь город узнает, какое непотребство тут творил наёмный лекарь над беспомощной женщиной!

– Если желаете, пусть город узнает. Только правду скажите, – согласился я. Сил спорить горячо у меня попросту не осталось, и, наверное, поэтому вышло убедительно. – Расскажите заодно, чем непотребство кончилось. Она дышит.

– Она… это не… – он задохнулся. – Вы ей рёбра ломали!

– Ломал. Ребро срастётся за месяц. А вот смерть не срастается никогда, – я кивнул на постель. – А теперь послушайте меня, сударь, прежде чем посылать за секундантами. Оживление мнимоумерших есть дело, в России печатно наставленное и начальством одобренное. Про утопших читали? Про обмерших?

– А… – мой собеседник лишь заикнулся.

А я продолжил:

– Растирание, надавливание груди, вдувание дыхания, всё прописано чёрным по белому, наставления те продаются в лавках и висят при съезжих домах. Я исполнил наставление. Свидетелей моей правоты несколько, и все вы стоите сейчас рядом со мной. К ней вернулось дыхание и пульс. Извольте удостовериться сами, я настаиваю.

Я блефовал, но блефовал по‑крупному, опираясь на здешние законы. В девятнадцатом веке «мнимоумершие» были главным кошмаром обывателей – люди до смерти боялись летаргического сна и погребения заживо. Чтобы успокоить общество, правительство ещё при Екатерине и Павле пачками печатало инструкции по оживлению утопленников и «обмерших».

Там действительно рекомендовали растирать кожу, раздувать лёгкие кузнечными мехами и ритмично давить на грудь. Конечно, местное «надавливание» имело мало общего с профессиональной реанимацией по стандарту «СЛР», но юридически я был чист: не лапал благородную даму, а исполнял высочайше утверждённую медицинскую инструкцию.

Он не двинулся.

– Подойдите, – повторил я. – Вот запястье. Приложите пальцы. Смелее.

Старший Веженский подошёл к постели боком, будто опасался вернувшейся к жизни вдовы, взял её руку в свои и замер. Я видел, как поменялось его лицо, когда пальцы поймали биение. Напряжение в нём осело, и краснота сошла пятнами.

– Живая, – сказал он растерянно самому себе. – Надо же… А я ведь уже… я ведь проститься приехал, сударь. Мне отписали, что она не жилец.

– Кто отписал? – нахмурился я.

Он не ответил, да я и не ждал ответа. Догадки уже начали появляться. Пора бы разобраться и с этим вопросом. Хоть я и не полицейский, но лучшее лекарство для моей пациентки – выяснение правды.

Нужно найти того, кто пытался её убить. И вывести на чистую воду. Вот тогда она будет жить!

– А теперь, господа, у меня к вам будет разговор, – сказал я и обернулся к обоим. – Потому что сердце её нынче встало не от лихорадки. Лихорадку я ей сам назначил, знаю её как свои пять пальцев, и убивать эта лихорадка так хорошо не умеет. Её сердцу помогли остановиться. Здесь. Сегодня. И я намерен разобрать это дело сейчас, покуда все, кто был в доме, стоят в этой комнате.

– Что за вздор, – Викентий выговорил это лениво, сквозь губу. – Лекарь заврался. Сперва непонятно чем лечит. Сразу видно, что не ртутью, а чем‑то своим! А после кулаками в чувство приводит. А как самого спросили, что он тут творит… Так у него злодеи в доме завелись!

– Пульс, – сказал я. – Начнём с пульса. Перед тем как встать, сердце её шло с перебоями. Через два удара на третий, с выпадением. Жар таких перебоев не даёт, хоть до сорока двух её нагрейте. Такие перебои даёт отрава сердечного ритма. Я держал её руку и слышал это пальцами так же ясно, как вы слышите меня.

– Пальцами он слышал, – хмыкнул Викентий. – В суде расскажете, про пальцы‑то.

– Расскажу. Нянька. Чем поила барыню нынче? – потребовал ответа я.

Придётся выкручиваться. Тут уже ясно как день, что вариантов у меня немного. Либо я выйду отсюда победителем, либо отправлюсь под суд.

Во втором случае всем моим делам конец. Но я на такое не согласен.

– Как расписано, батюшка, вот те крест! – нянька закрестилась. – Порошок один в воду тёплую, за час до жара, как в бумажке твоей… Порошки твои, что через людей переданы, я их в буфетной держу, под ключом… под ключом же…

Она осеклась. Я уже шёл в буфетную сам, и все пошли за мной. Не пойти было нельзя.

Порошков я передавал восемь, в вощёных бумажках, каждая помечена моей рукой. На полке, под нянькиным ключом, который весь вечер торчал в дверце, лежало две.

– Одна ушла барыне, – сказал я, раскладывая бумажки на столе. – Должно остаться семь. Лежит две. Пять доз, господа, вышли из этого шкафа за нынешний вечер. Пять доз разом останавливают сердце и здоровому мужчине.

Будь я проклят… Хинин! Её отравили моим же хинином. Лекарством, которое я только‑только начал испытывать. Подстроили всё так, будто это я – убийца!

– Стало быть, старуха эта и всыпала, – пожал плечами Викентий. – Перепутала со страху. Тёмный народ, что с неё взять. Правда… Раз уж это ваших рук дело, лекарь… Получается, что виноваты во всём именно вы! Вы и бабка!

Нянька ахнула и села на лавку.

– Может, и она, – согласился я. – Проверим. Наука позволяет узнать и такое.