Как я съел ваши фаерболы 4 (СИ) - "Архимаг" - Страница 21

Он шагнул ближе и занес руку.

Софья вжалась спиной в холодный бетон, и в этот момент, на самом дне паники, где уже не оставалось места ни для гордости, ни для сарказма, у неё в голове щелкнуло.

Стоп.

Настоящий Ярослав никогда бы не сказал «тебе понравится». Настоящий вообще не стал бы разговаривать так долго, он всегда говорил хоть и лениво, но коротко и по делу. Словно разрез скальпеля.

А это существо чесало языком, смаковало, растягивало. Оно кормилось. Каждой её слезой, каждым ударом её загнанного сердца, каждой каплей страха.

Софья и раньше это знала, но теперь… она Осознала.

Голодный старый мир, переживший всех хозяев, ломал её через колено самым надежным инструментом, какой нашел в её голове: через любовь и ужас перед Альфой. И если она сейчас сломается, если снова станет той девочкой, которая верила мошенникам и плавилась перед манипуляциями… То Сад переварит её волю первой, а тело потом, на десерт.

— Так вот ты как со мной, — прошептала Софья.

Когти фантома опустились ниже, целясь под ключицу. Плесень обвила щиколотку теплой мерзкой петлей. Стены сожрали еще полметра пространства.

А Софья вспомнила Диану. Как та вытащила её, размазанную, из грязи, сунула деньги и сказала своим капризным голосом: «Волчонок твоих косяков не совершал».

Жертвы не спасают детей. Жертвы не усыпляют особняки, полные монстров. Жертвы не отгрызают корни зубами и не кормят собой умирающие миры.

— Хватит, — сказала Софья.

Голос вышел незнакомый. Низкий, с рычащей ноткой на дне.

Она подняла голову и посмотрела фантому прямо в черные глаза. Желтые вертикальные зрачки сузились в две бритвенные щели, клыки выехали из десен на полную длину, а восемь с половиной хвостов медленно поднялись за спиной и вспыхнули по кромке синим огнем, разгоняя серую муть.

— Ты не Ярослав, — произнесла Софья, отлепляясь от стены. — Ярослав… хотя бы убежище мне дал и соком напоил. А ты просто голодная дыра, которая разучилась разговаривать вежливо.

Фантом замер с занесенной рукой. По его идеальному лицу пробежала рябь, как по воде от брошенного камня.

— И знаешь что? — она сделала шаг вперед, прямо в чавкающую плесень, и та с шипением отползла от синего пламени на её ботинках. — Дождевик я, пожалуй, оставлю. Он мне идет. А вот жертву в нем ты больше не увидишь.

Обитель её дерзость не оценила.

Вернее, оценила по-своему: как повод нажать посильнее. Фантом Ярослава перестал изображать раненое самолюбие, рябь на его лице разгладилась, и стены рванули навстречу друг другу с утроенной скоростью.

Бетон сомкнулся вокруг неё тесным пеналом, оставив узкую щель, в которой помещалась только она и черное марево, из которого на неё смотрели глаза без белков. Плесень сжала кольцо, и восемь с половиной хвостов, вся её гордость, весь её веер, испуганно прижались к ногам, как у нашкодившего щенка.

— Смелая речь, — сказал фантом. — Записал. Зачитаю на твоих похоронах.

Рука с Призрачными Когтями поднялась и зависла над её грудью. Пять фиолетовых лезвий гудели в сантиметре от Ядра, и Софья кожей чувствовала их холод, стерильный, как сталь операционного стола.

И тогда Софья сделала единственное, чего от неё не ждали.

Она закрыла глаза.

— Слушай меня, — прошептала она.

Не фантому. Мимо него, сквозь него, самой Обители, всей этой голодной, старой, брошенной вселенной размером с городской парк. Лисий шепот, всплыло название из наследственной памяти.

— Слушай меня, старый сад. Ты ешь мой страх, и он вкусный, правда? Свежий, жирный, девять сортов сразу. Так вот, я не буду его прятать.

Когти дрогнули над её грудью.

— Забирай, — шептала Софья. — Весь. Страх перед ним, страх перед Комитетом, страх, что я никчемная, что я пробирка, что меня никто никогда… Всё забирай. Это моя приправа к моей мане.

Тишина упала такая, что стало слышно, как гудят когти.

А потом черная плесень остановилась.

Вся, разом, по всей иллюзорной кишке коллектора. Глянцевые языки замерли, приподнялись, будто принюхиваясь, и потекли. Не к Софье. Мимо неё, между её ботинок, со всех углов и трещин, прямо к ногам фантома Ярослава.

— Что… — начал фантом.

Плесень собиралась в ком. Огромный, копошащийся, черный ком нарастал у его ног, вбирая в себя тени, серый туман, обрывки кошмара, весь страх, который Софья только что честно выложила на стол. Ком пузырился, вздувался, обретал форму, и форма эта была…

— Жаба, — ошалело сказала Софья, открыв глаза. — Это жаба.

Исполинская теневая жаба размером с грузовик восстала из месива, расправив мокрые черные бока. Кожа её переливалась, как нефтяная пленка, а глаза, два блюдца расплавленного золота, уставились на фантомного Ярослава с выражением глубокой гастрономической заинтересованности.

Фантом успел развернуть когти в её сторону.

Жаба открыла пасть.

Длинный язык вылетел одним коротким, влажным, оглушительно чавкнувшим движением, обвил лже-Ярослава вместе с когтями, угрозами и незаконченным приговором, и втянул внутрь. Челюсти сомкнулись со звуком захлопнувшегося чемодана.

Кошмар лопнул.

Просто лопнул, как мыльный пузырь: бетонные стены пошли трещинами и осыпались серым прахом, давление на разум исчезло так резко, что Софья пошатнулась, а сквозь тающую серость проступило небо. Настоящее, янтарное, вечернее.

— Ха, — выдохнула Софья. Визуализация страха помогла! Один таракан в ее голове победил других тараканов! — Ха! Сожрала! Ты его сожрала! Умница моя, кто тут хорошая девоч…

Жаба повернулась к ней.

Золотые блюдца глаз смерили Софью с точно тем же гастрономическим интересом, и гигантская тварь сделала шаг, от которого дрогнула земля. Кошмар кончился, а голод, из которого жаба родилась, остался.

Логично. Ужасно логично.

Бежать было поздно, да и некуда. И потом, Софья только что произнесла целую речь про хозяйку, отступать после такого было как-то неловко.

Поэтому она шагнула навстречу.

— Тихо, — сказала она, глядя снизу вверх в золотые глаза. — Тихо, маленькая. Да, я знаю, что ты не маленькая. Это называется терапевтическая коммуникация, нас в училище учили.

Жаба нависла над ней темной горой. Из пасти пахло съеденным кошмаром, горьким миндалем и почему-то болотной мятой.

Софья подняла руку и мягко положила ладонь на склизкую холодную голову.

— Ты мой страх, — прошептала она тем же лисьим шепотом. — Весь, целиком. И знаешь что? Я тебя не выгоню и не убью. Я принимаю тебя. И ты теперь работаешь на меня. Будешь сторожить порог и есть чужие кошмары. Штатная должность, полный пансион. Согласна?

Под её ладонью прокатилась дрожь.

А потом гора начала таять. Не умирать, а именно уменьшаться, стремительно и как-то деловито: черные бока опадали, лапы укорачивались, нефтяная пленка на коже светлела и наливалась мягким фиолетовым свечением изнутри. Через минуту у ног Софьи сидела жаба размером с упитанную кошку, круглая, глянцевая, светящаяся, как ночник.

Из глотки её вместо рева раздалось урчание. Глубокое, бархатное, уютное урчание довольного холодильника.

— Вот, — Софья присела на корточки и почесала жабу там, где у приличных животных бывает подбородок. — Совсем другой разговор. Будешь Клёпа. Не спрашивай почему, у меня стресс, имена выдаю какие есть.

Клёпа моргнула золотыми глазами и приступила к обязанностям немедленно.

Короткими деловитыми прыжками жабка двинулась по разгромленной оранжерее, слизывая остатки черной плесени из углов. Язык работал, как швабра: шлеп, чавк, и еще один клок серого тумана исчезал в светящемся брюшке. С каждым проглоченным кусочком кошмара Клёпа становилась заметно круглее, ламповее и довольнее жизнью.

Последние обломки иллюзорной Академии рассыпались прахом и втянулись в землю. Сквозь ржавые ребра оранжереи хлынуло вернувшееся лето.

Обитель вдохнула.

Софья почувствовала этот вдох всем телом, как чувствуют, когда после долгой болезни спадает температура. Геометрия выровнялась окончательно и как-то навсегда: тропинки легли ровно, горизонт встал по уровню, озеро снова превратилось в зеркало и впервые честно отразило небо.