Как я съел ваши фаерболы 4 (СИ) - "Архимаг" - Страница 20

— Обитель подчинилась, — произнесла Софья негромко и распустила все восемь с половиной хвостов веером, по-хозяйски, как павлин на собственном дворе. — Запомни этот день, Людмила Огурцова. Сегодня ты перестала быть пешкой.

Она стояла спиной к домику и любовалась закатом над кленами.

Поэтому и не увидела, как над её новенькой лежанкой Ловушка Снов качнулась сама собой, и серебристая паутина в глубине обруча начала тускло, медленно наливаться багровым.

Первым забеспокоился огрызок девятого хвоста.

Софья еще стояла на пороге оранжереи, купаясь в закате и собственном величии, когда куцая половинка задергалась, как стрелка сломанного компаса. Следом насторожились остальные восемь, и по хребту прокатился противный холодок.

— Ну что еще, — проворчала она, оборачиваясь к домику. — Я только-только начала себя уважать.

Из дверного проема шёл звук. Тонкий, зудящий, на грани слышимости, будто кто-то водил мокрым пальцем по хрустальному бокалу. Так теперь вибрировала Ловушка Снов, и тональность этой вибрации не нравилась Софье категорически.

Внутри домика её встретила картина, от которой лисьи уши прижались к голове сами.

Серебристый обруч над лежанкой пульсировал багровым. Не мерцал, а именно пульсировал, глубоко и мерно, как воспаленная рана. Призрачные перья по его краю чернели одно за другим и осыпались на лежанку хлопьями пепла.

— Эй-эй-эй, — Софья схватила артефакт обеими руками. — Ты чего? Мы же договорились!

Обруч дернулся в её ладонях, и ментальный поводок, за который она весь вечер так уверенно держала Обитель, выскользнул из хватки, как намыленный.

А потом Софья поняла, что делает артефакт, и внутри всё оборвалось.

Ловушка Снов вытаскивала сны. Тонкие багровые нити уходили от паутины прямо ей в грудь, в затылок, под ребра, и по этим нитям из глубины, из самого темного подвала её памяти, что-то поднималось наверх. Что-то, что она очень старательно там заперла.

— Нет, — прошептала Софья. — Нет-нет-нет, туда не надо. Там не прибрано.

Нельзя быть Хозяйкой, если в твоей голове до сих пор не прибрано.

Мир снаружи, который вроде был уже исцелен, начал «линять».

Через круглое окно было видно, как золотой вечерний свет выцветает, будто из пейзажа выкручивают насыщенность. Янтарь неба посерел, багрянец кленов свернулся в грязно-бурый, и даже озеро потухло, превратившись из зеркала в лужу застывшего свинца.

Софья выскочила из домика, всё еще сжимая бесполезный обруч, и увидела, как умирают её персики.

Золотистые плоды на ветвях Древа сморщивались на глазах. Кожица темнела, проваливалась, мякоть ссыхалась, и через минуту вместо роскошного урожая на ветках висели серые комки трухи. Ветер стряхнул один, и тот рассыпался в пыль, не долетев до земли.

Запах ударил в ноздри и узнался мгновенно, всей новой лисьей памятью и всей старой человеческой: горький миндаль и пепел. Так пахла Бездна. Так пах он.

— Ой, — сказала Софья очень тихо.

Из серых теней под Древом кто-то выбирался наружу.

Фигура соткалась из полумрака неспешно, слой за слоем, как проявляется фотография. Высокий силуэт, ленивая грация крупного зверя, заостренные волчьи уши.

Перед ней стоял Ярослав. Глаза без белков, залитые непроглядной чернотой Бездны, смотрели на неё с той самой скучающей брезгливостью, с какой смотрят на таракана в операционной.

Воздух вокруг фигуры отяжелел. Запахло паранойей и потом, страхом всех, кто когда-либо стоял перед этим существом, и мышцы Софьи предательски размякли.

— Ты не он, — выдавила она. — Ты морок. Я, между прочим, сама теперь по иллюзиям специалист, так что не надо тут…

— Крыса, — сказал фантом.

Голос был его. До последней интонации, до этой ленивой, почти ласковой манеры выносить приговоры. Софья ощутила, как слово входит под ребра точно туда же, куда вошло в первый раз.

— Крыса, укравшая чужое, — продолжал он, неторопливо шагая к ней по мертвой траве. — Лабораторный проект Андреевой. Скажи честно, ты хоть одну мысль в жизни подумала сама? Или тебе и мысли выдавали по описи, вместе с халатом?

Софья сглотнула и отвела взгляд. Самое скверное, что… морок был прав. От и до.

Она до сих пор дословно помнила речи барона Адлера, сладкие как мёд. Он говорил Софье слушаться его, сделать всё по его воле, и тогда Ярослав обязательно возьмет ее в Стаю…

Софья поверила. Ей очень хотелось верить в сладкие речи мистика и мошенника. Ведь для этого ей нужно было всего лишь немного солгать Ярославу… маленькая ложь, чтобы все они были вместе, были счастливы.

И в итоге… случилось то, что случилось.

Однако не этой дряни читать ей мораль. Она будет держать ответ перед самим Ярославом, если придется. А не перед этим… сгустком.

— Замолчи, — тихо сказала она.

— Пробирка начиталась романов и решила, что она героиня, — фантом усмехнулся, блеснув клыками. — Знаешь, что самое смешное? Даже сейчас, с хвостами, с огнем, с целым карманным миром… ты всё та же дура в желтом дождевике, которая ждет, что её кто-нибудь полюбит.

Каждое слово било без промаха, потому что стреляло изнутри. Обитель не выдумывала ничего нового, она просто зачитывала вслух то, что Софья сама говорила себе бессонными ночами, и от этого было в сто раз хуже.

Хвосты обвисли. Свечение под кожей замигало.

— Ты не он, — повторила Софья, отступая. — Настоящий… настоящий хотя бы не… не тратил на меня столько слов…

Фантом наклонил голову, признавая укол, и поднял руку.

Раздалось тихое шипение, похожее на треск разрываемой толстой простыни. Вокруг его пальцев вспыхнули Призрачные Когти, пять фиолетовых лезвий, дрожащих на границе видимого.

Небрежным движением фантом полоснул воздух. Когти прошли не по ней, а мимо, по самой ткани Обители, и метрика пространства разошлась пятью зияющими фиолетовыми ранами. Из разрезов потянуло пустотой, той самой, беззвучной и окончательной.

— Твой садик, — сказал он, — режется, как марля. Как и всё, что ты когда-либо построишь.

И пространство сломалось окончательно.

Оранжерея, которая виднелась через пространственные разрезы, взвыла скрежетом. Ржавые ребра каркаса пришли в движение, стекла посыпались звенящим дождем, и стены поползли внутрь, друг к другу, с оглушительным скрежетом арматуры по бетону.

Этот звук Софья тоже знала.

Память услужливо развернула картинку: технический коллектор под Академией, ночное дежурство, авария и сдвигающиеся стены аварийного шлюза, между которыми она застряла на четыре самые долгие минуты своей жизни. Тогда её вытащили за шиворот в последний момент, и она полгода потом не могла заходить в лифт.

Обитель раскопала и это. Разумеется, раскопала.

Серый мир вокруг перестроился в бетонную кишку коллектора. Монолитные стены наползали с двух сторон, неторопливо, с гидравлической неотвратимостью, и между ними оставался коридор метра в три, который сужался с каждым вздохом.

— Это иллюзия, — Софья вжала голову в плечи, озираясь. — Это просто иллюзия, стены не настоящие, я хозяйка, я тут хозяйка…

Под ногами чавкнуло.

Из трещин в бетонном полу, из углов, из стыков плит сочилась черная плесень. Живая, пузырящаяся, она расползалась глянцевыми языками, пожирая последние островки травы, и Софья попятилась от неё чисто рефлекторно, всем существом, потому что лисья память орала об этой дряни в голос. Плесень Бездны, та самая, что жрет Разломы, миры и всё, что зазевалось.

Один язык дотянулся до её ботинка и зашипел, пробуя подошву на вкус.

— Кыш! — Софья отдернула ногу. — Брысь! Фу!

Отступать было некуда. Слева наползала стена, справа наползала стена, снизу подбиралась плесень, а впереди, в сужающемся просвете, стоял фантом Ярослава и лениво разминал пальцы с когтями.

— Знаешь, как это будет, — сказал он ровным тоном, каким сообщают прогноз погоды. — Стены тебя не убьют, только прижмут. А вскрою тебя я. Живьем, прямо на асфальте, аккуратно, по учебнику. Ты же медсестра, тебе понравится точность разрезов.