Партизан. Отряд (СИ) - Муха Руслан - Страница 26

— Командир, — вдруг раздался с соседних нар хриплый голос Михася, — ну скажи ты им, пусть хоть на свежий воздух пустят. Задохнусь скоро!

Я медленно повернулся к нему. Михась тут же возбуждённо приподнялся на локтях и, зло комкая край соломенного тюфяка, продолжил возмущаться:

— Лежи и терпи, — строго ответил я. — Начнешь прыгать, швы разойдутся. Зашивать по-живому заставлю.

— Да кто прыгать-то собрался! — обиженно буркнул Михась. — Мне бы только на свет божий взглянуть, на людей посмотреть. Я ж тихонечко, по стеночке обопрусь и постою…

— Я тебе постою. Дернешься — рана в боку закровит, опять кровотечение откроется. Тебя с того света еле вытащили, так что лежи и не вякай, — подала голос Зося. И снова, когда ей приходилось включать строгость, она как будто напрочь забывала про заикание. Она даже не обернулась, всё так же продолжая неотрывно смотреть на Алеся.

Михась тяжело вздохнул, какое-то время обиженно сверлил её спину взглядом, а затем снова вздохнул и отвернулся к бревенчатой стене.

Я откинул тяжелую дерюгу у входа, заменявшую дверь, и выбрался наружу. Свежий лесной воздух ударил в лицо. Ноги гудели от усталости, в ушах стоял звон. Однако расслабляться было некогда.

В Малиннике вовсю кипела работа, со всех сторон доносился стук топоров. Ребята заготавливали дрова для костров. Кроме трофейных котелков у нас ничего не было, поэтому, чтобы наварить тушенки, древесины требовалась прорва, да и сам процесс выходил долгим и кропотливым.

Мои пацаны с суровыми лицами сплошь перемазались сажей и кровью. В мирное время им бы девчонок за косы дергать да на речку бегать, а сейчас они надрывались, тягая к огню тяжеленные бревна. Те угнанные коровы стали спасением от голода сразу для двух отрядов, но вместе с тем обернулись каторжным трудом. И вся эта огромная работа легла на плечи подростков, которые сами только-только вырвались из лап смерти. И все же никто тут не ныл, не возмущался и не боялся тяжелой работы. Каждый делал свое дело, прекрасно понимая, насколько это важно для нашего выживания.

Над поляной тяжело висел густой наваристый мясной дух. В голодное время от такого запаха у любого мигом свело бы живот, но сейчас он запросто мог стать для нас смертным приговором. В лесу этот шлейф разносился далеко по округе и был куда опаснее любого случайного шума, ведь он лучше всяких следов выдавал наше присутствие и мог легко навести на стоянку карателей, немецкий патруль или полицаев с собаками.

Я обошел кострища, над которыми булькали закопченные котлы, и направился к Василю. Наш юный завхоз сидел на корточках возле кучи принесенной ребятами тары, устало потирая виски перепачканными руками.

— Ну, докладывай, завхоз, — усмехнулся я и присел рядом на поваленное бревно, вытягивая перед собой гудящие ноги. — Что у нас по мясу?

Василь тяжело вздохнул и утер лоб рукавом, оставив на коже темные отметины от сажи.

— Сварить успели крохи, котелков-то мало, — мрачно ответил он. — В леднике мяса еще прорва дожидается. Что-то солью пересыпали, на лапник сложили и укрыли дерюгой — пока так полежит. Но работы с ним еще непочатый край, а у нас с тарой беда, Степан. Стеклянных банок с хуторов притащили с гулькин нос. Крынок глиняных пару десятков набрали, но этого все равно не хватит.

Он с раздражением кивнул на стопку пустых ребристых жестянок.

— А этот мусор малые приволокли от разбитого немецкого обоза. Пустые консервные банки. И на хрена, спрашивается? Крышек-то нет! Разве что вместо кружек использовать или прямо в них порции варить. А для долгих запасов они без толку…

— Не горячись, — остановил я его, подбирая одну банку.

Я повертел ее в руках, стирая большим пальцем налипшую землю. На тусклом рифленом металле четко проступали выдавленные латинские буквы — «Wehrmacht», а чуть ниже едва читалось «Rindfleisch» и год. Жесть была толстая, надежная.

— Железо нам сейчас ой как пригодится, — продолжил я. — В них и закатаем часть тушенки.

Василь уставился на меня, то ли удивленно, то ли возмущенно вытаращив глаза:

— Закатаем? Так а чем, командир? Пальцем я их заклею? Смальцем зальем… так от жести жир отойдет, воздух попадет, и протухнет все к чертям!

— А мы их наглухо запечатаем. Воздух не пройдет, — я покрутил банку. — Края сплющите обухом топора. А пацанов помладше да девчонок, тех, от кого толку здесь сейчас мало, отправь в бор. Пусть берут ножи, пустые жестянки, кружки, да хоть просто куски коры отдирают, и соскребают живицу со старых сосен.

К нам как раз подошел Мартын. С шумом сгрузив с плеча тяжелую охапку дров, он остановился рядом, с любопытством прислушиваясь к нашему разговору.

— Смолу, что ли? — Василь недоверчиво нахмурился. — И что с ней делать?

— Как принесут, растопите её в какой-нибудь жестянке на слабом огне, чтобы она совсем жидкой стала, как вода, — терпеливо объяснил я. — Бросьте туда пару горстей мелкой золы из костра и ложку жира, чтобы смола потом не высохла и не потрескалась. И вот этим горячим варевом густо зальёте сплющенные швы на банках. А как застынет — зубами не отдерёшь, намертво схватится, почище сургуча.

Василь приоткрыл рот, переводя обалдевший взгляд с меня на банку и обратно.

— Смолу… с золой? Да ну, сказки какие-то, — пробормотал он. — Первый раз о таком слышу. Оно точно держать будет? Откуда ты вообще такое выдумал, командир?

— Будет держать, не сомневайся! — усмехнулся Мартын, вытирая пот со лба, и подмигнул Василю. — Ты слушай нашего командира, он у нас головастый, котелок что надо варит! До войны, почитай, из библиотеки не вылезал, от книжек за уши было не оттащить. Начитался всякого про индейцев да робинзонов разных, вот теперь нас ихним фокусам и учит. Скажи спасибо, что еще не заставляет деревяшку о деревяшку тереть, чтоб искру высечь!

Пара пацанов у котлов тихо засмеялась. Я тоже невольно улыбнулся, но тут же посерьёзнел.

— Смех смехом, Мартын, а тары у нас маловато, — я вздохнул, покосился на завхоза и решительно произнёс: — Так, Василь, с жестянками решили. Теперь по тому мясу, что засолили. Тянуть нельзя, испортится даже в соли. Завтра его нужно переправить отряду Белого. У них там людей больше, тоже голодают, да и раненых до хрена.

— В мешках потащим? — Василь почесал затылок. — Стёп, соль ведь из сырого мяса сейчас сок потянет, сукровицу всякую. Через пару часов мешки насквозь промокнут. Мало того, что спины измажем, так еще и след по лесу оставим такой, что любая овчарка нас прямо до лагеря Белого доведет!

— Вот поэтому просто так в мешки кидать не будем, — я начал загибать пальцы. — Свободных отправляй к ручью. Пусть режут крапиву и лопухи, выбирают самые крупные. Засоленное мясо густо обкладываете крапивой — она не даст ему испортиться. Сверху внахлёст пеленаете лопухами.

— Лопух промокнет всё равно, — резонно заметил Мартын, присаживаясь рядом.

— Промокнет. Поэтому поверх пойдёт брезент, — продолжил я. — У нас в схроне лежат две старые немецкие плащ-палатки и кусок грузового тента. Режьте их на квадраты, заворачивайте лопухи в брезент наглухо, туго перевязывайте шпагатом, и только потом суйте в мешки. Сутки этот «пирог» продержится. Ни капли наружу не просочится.

Василь хлопнул себя по коленям.

— Ну, грамотей… Нет, правда, голова! — восхищенно выдал он. — Значится, так и сделаем. Фух, ну вроде с мясом всё раскидали.

— Не всё, — безжалостно обломал я его радость. Завхозу предстояло еще попотеть. — У нас осталась куча жил, мелких обрезков да пленок. Мы ж тушу в лесу в спешке рубили, вот этого неликвида прилично и набралось. Но на них мы ни банок, ни соли переводить не будем.

Василь тяжко застонал.

— Командир, побойся бога, у меня ж рук на всё не хватит! И так работы невпроворот. Что мне с этими ошметками делать? Съесть мы это за раз не съедим, да и жесткое оно всё, как резина.

— Режьте на тонкие полосы, — велел я. — Выройте узкие ровики, насыпьте туда углей и сушите это мясо до состояния сухаря. Чтобы в руках ломалось.