Две тещи один сейф и полмешка совести - Леманн Анастасия - Страница 4

Утром я ломала голову: что они чуют? Вот это и чуяли, обе. Всю жизнь я считала, что у мамы дар находить у людей больные места. Выходило, что дар у неё шире. Она находит закопанное.

Завтра предстояло прожить день, в котором у меня есть муж с чужим рестораном, дом с чужой машиной у поворота и стена с дедовым секретом. А ещё студия, запись с десяти утра, шесть клиенток, у двух из них юбилеи, и им нельзя с обломанным мастером. Жизнь не спрашивает, готова ли ты, она просто присылает следующую клиентку.

По уму, начинать надо было с мужа. Но я уже знала, с чего начнут мои старухи.

Я задвинула шкаф на место, вплотную к стене, и подпёрла его ещё сундуком. Ключ от горницы повернула на два оборота и повесила себе на шею, на цепочку, рядом с крестиком.

Пусть теперь простукивают.

Глава 2.

— Так, клади руку и рассказывай, — Изольда включила лампу над моим столом. — С самого начала. С ямы.

Вторник, студия в Брагине, девять утра, до первой клиентки час. Изольда — мой мастер педикюра, сорок два года, двадцать из них в профессии, голос как у диктора и ноль иллюзий о людях. Когда мне надо разложить жизнь по полочкам, я сажусь в её кресло, а она в моё, и мы делаем друг другу маникюр. Дешевле психолога и держится дольше.

— С ямы так с ямы, — я положила руку на подушечку. — Ям, для точности, было две.

И я рассказала. Про лопаты, про ночь, про «георгины по лунному календарю». Про чек с клубникой. Про белую машину у поворота. Про металлическую дверцу под штукатуркой, про которую не знала даже, как говорить вслух, — так что перешла на шёпот, хотя в студии, кроме нас, был только фикус.

Изольда работала пилкой ровно, не сбиваясь, и слушала, как хирург слушает анамнез. Перебила один раз, на клубнике: «Со сливками? Ну хоть не жадный», — и снова замолчала до конца.

— Значит, смотри, что у тебя получается, — она отложила пилку. — По пунктам. Пункт первый: дом. Дом у воды, риелторня вокруг вьётся, в чате спрашивают, машина чужая пасётся. Дом хотят. Пункт второй: муж. Клубника, трубочки, «минералку отдельным чеком». Мужа, судя по десерту, уже почти взяли. Пункт третий: старухи твои. Эти воюют за то, что в стене. Итого: у тебя отнимают недвижимость, мужика и остатки семейного покоя. Всё сразу. Поздравляю, Алевтина, ты человек состоятельный: было бы нечего отнимать — не отнимали бы.

Вот за это я её и держу. Не за педикюр. За формулировки.

— И что бы ты делала?

— Я? — Изольда придирчиво оглядела мой безымянный. — Я бы сначала выяснила, кто ест клубнику. Потому что дом и стена никуда не убегут, а мужики бегают быстро. Но ты же у нас не я. Ты сначала всех накормишь, потом всех пожалеешь, потом пойдёшь полировать дверные ручки.

— Я не полирую дверные ручки.

— У тебя ручка на складе блестит, как у нотариуса. Не ври мастеру.

Я оглядела свои руки. Руки как руки. Ухоженные, конечно. У врунов, я всегда говорю, ногти ухоженнее совести — но у меня-то по работе положено.

— Изольда. А если в стене правда что-то есть?

— В стене всегда что-то есть, — она пожала плечами. — Проводка, мыши, деньги, скелеты. Вопрос не что в стене. Вопрос — почему две пенсионерки с давлением узнали об этом раньше единственной наследницы.

Вопрос был хороший. Я носила его в себе всю неделю, как занозу.

В четверг вечером пришло сообщение от Фёклы Тарасовны: фотография, снятая через герань на её подоконнике. Белая машина у поворота, номер читается весь, до последней цифры. Подпись: «Стоит опять. Наглая». Я сохранила фото в отдельную папку и назвала папку «Чайка». Пусть будет. Улики я собирала первый раз в жизни, но руки делали это на удивление спокойно, как гель снимали: слой за слоем, без рывков.

А в субботу заноза пришла ко мне сама. На каблуках.

Она возникла у калитки в полдень: светлый костюм, папочка под мышкой, улыбка шириной с прайс-лист. За её спиной, на дороге, машины не было: пришла пешком от магазина, каблуки в сельской пыли, но походка такая, будто под ней ковровая дорожка.

— Алевтина Ефремовна? — она сверилась с бумажкой. — Меня зовут Стелла. Я по поводу вашего объекта.

— Моего чего?

— Объекта. Дома. — Она обвела рукой двор, наличники, старую грушу. — Прекра... Очень перспективное домовладение. Я представляю агентство недвижимости, мы работаем по вашему направлению. Разрешите, я зайду? Всего на пару минут, у меня для вас информация, которая может изменить ваше финансовое положение.

Врать не буду: пустила. Во-первых, хотела понять, откуда у «агентства» мой адрес и моё отчество. Во-вторых, у меня за спиной уже дышали обе старухи — высунулись на голос, как суслики из нор, и не пустить гостью значило устроить представление у калитки, на радость всему чату.

Стелла вошла — и я увидела, как человек оценивает чужой дом. Это отдельное зрелище. Взгляд у неё работал, как лазерная рулетка: щёлк, потолки три десять; щёлк, брёвна лиственница; щёлк, печь в пол-избы, это минус, снесут, поставят камин. Она ещё рта не открыла, а дом в её голове уже стоял без печи, без наличников и без нас.

— Сколько у вас тут соток? — она подошла к окну и постояла, глядя на озеро, ровно столько, сколько стоят перед витриной. — До воды метров сорок? Первая линия. Юг. Ликвидность бешеная. Вы даже не представляете, на чём сидите, Алевтина Ефремовна.

— На табуретке деда, — я подвинула ей вторую. — Присаживайтесь, раз пришли.

Дальше был спектакль минут на двадцать. Стелла раскладывала передо мной бумажки с цифрами, и цифры, честно скажу, были такие, что у меня один раз звякнула крышка чайника в руке. За дом с участком предлагали столько, сколько моя студия зарабатывает лет за десять. Слова сыпались гладкие, обкатанные: «эксклюзивный договор», «покупатель с живыми деньгами», «окно возможностей закрывается», «локация уходит».

— А покупатель кто? — я долила ей чаю. — Кому это у нас печка дровяная понадобилась?

— Серьёзный человек. Семейный, — Стелла отвечала без запинки, по накатанному. — Хочет дом для родителей. Тишина, вода, экология. Печку, разумеется, уберём... уберут. Поставят котёл.

— А дед мой эту печку клал два месяца. Сам. Кирпич возил с разобранной церкви, ему батюшка разрешил.

— Вот видите, какая история! — она сделала пометку в папочке. — «Кирпич с историей» — это плюс к цене, я запишу. Покупатели любят легенду.

Я смотрела, как она пишет, и думала: вот сидит человек, для которого мой дед — легенда к кирпичу. Плюс к цене. И ведь не злая, наверное. Просто у неё глаза-рулетка: что не меряется, того не видит.

Старухи мои вели себя странно, причём обе. Мать сидела в углу с видом таможенника, которому предъявили подозрительную декларацию: молчала, поджав губы, и сверлила гостью взглядом. А вот свекровь суетилась. Подкладывала Стелле пирог, пододвигала варенье, спрашивала, не дует ли. Свекровь, которая мне за всё моё замужество чаю ни разу не налила, ухаживала за риелторшей, как за участковым врачом.

— Фрося, — не выдержала наконец мать, — ты чего стелешься? Сядь. У тебя сердце.

— У меня сердце радуется, когда в доме культурные люди, — свекровь поправила салфетку. — Девушка по делу пришла, не с лопатой.

Про лопату она зря. Мать медленно повернулась, и я поняла, что через минуту тут будет второй фронт. Пришлось вставать между ними с чайником, как миротворческий контингент.

— Подведём итог, — Стелла поднялась, оправила пиджак. — Предложение действует до конца месяца. Подумайте, Алевтина Ефремовна. Такие деньги за такую... — она запнулась на слове «рухлядь», я видела, как она его проглотила, — за такой возрастной объект бывают раз в жизни. Все документы у вас в порядке? Наследство оформлено? Обременений нет?

— В порядке, — я открыла ей дверь. — До свидания.

— Я оставлю визитку. И вот что ещё, — она приостановилась на пороге, и на секунду сквозь глянец проступило живое, цепкое, голодное. — Такие дома, как ваш, знаете, чем кончают? Пожарами. Спорами наследников. Старыми стенами, которые падают на кого-нибудь. Продавайте, пока он целый. Это я вам не как агент. Это я вам как женщина женщине.