Две тещи один сейф и полмешка совести - Леманн Анастасия - Страница 3

— Ух ты, как официально. Может, сначала чаю?

— Разговор короткий.

Мы отошли к машине. Я достала из кармана сложенный вчетверо чек и развернула у него перед грудью, как удостоверение.

— «Волжская терраса». Четверг. Ты в этот вечер перебирал движок у Спири.

Надо отдать ему должное: он не дёрнулся. Ни один мускул. Только взял чек, изучил, повертел — спокойно, по-хозяйски, как накладную в своём боксе.

— А, это. Заказчика возил. Помнишь, я говорил, мужик с «крузаком», коробку ему перебирали? Он позвал поужинать, обмыть, так сказать, ремонт. Неудобно отказать, Аль. Это ж клиент, с него ещё два ремонта будет.

— С бутылкой красного? Ты же за рулём.

— Так это он пил. Я минералку. Видишь, в чеке... — он глянул и осёкся на полсекунды, на самую малость. — Ну, минералку, наверное, отдельным чеком пробили.

— А клубнику со сливками кто ел? Заказчик?

— Жене его брали. С собой.

— И коктейль с двумя трубочками — жене? С собой? В стакане навынос с двумя трубочками?

Он рассмеялся. Легко, обаятельно, чуть устало — так он смеялся всегда, когда я «накручивала». Этот смех работал безотказно с самых танцев в клубе, где мы познакомились: я тогда сломала каблук, а он присел, повертел туфлю и починил её перочинным ножом прямо на ступеньках. Руки золотые. За эти руки я и пошла, если честно. Мне казалось, человек, который может починить всё, и жизнь чинить умеет.

Чинить он умел. Он не умел не ломать.

Смех работал и позже: каждый раз, когда я находила в его телефоне что-нибудь странное и соглашалась, что мне показалось.

— Аль. Ну ты чего. Хочешь, у Спири спроси — я к нему в одиннадцать приехал, мы до двух возились.

— В одиннадцать. А ужин в семь сорок. Четыре часа коробку обмывали?

— Ну поговорили, посидели. Мужики же.

Я смотрела не в лицо ему. Я смотрела на руки. Лицо у Ефима было отличное, натренированное, лицу его я верила первые годы брака. А руки — вот они: большие пальцы спрятались в кулаки, и обручальное кольцо он крутил, крутил, крутил, будто оно вдруг стало ему мало.

В студии я это называю про себя «клиент созрел до правды, но будет врать до последнего». Такие руки у женщин, которые говорят «да я и не переживаю совсем», а лак на большом пальце сгрызен до основания.

— Ладно, — я забрала у него чек, сложила по старым сгибам и спрятала. — Клиент так клиент.

— Ну слава богу, — он потянулся меня обнять, и я даже позволила. Щекой я упёрлась ему в плечо и подумала, что футболка новая. И что стирала её не я. — Ты чего тут одна куковать будешь? Поехали домой, я вас заберу.

— Мне дедовы вещи разбирать. Люба пусть едет, у неё завтра бассейн.

— Как скажешь, хозяйка поместья, — он снова засмеялся, но теперь я услышала в этом смехе новое. Облегчение. Человек, которого отпустили с допроса.

Они уехали. Люба махала мне из окна, пастила в обнимку. Обе старухи, для порядка поохав, разошлись по своим углам: мать пошла «прилечь», свекровь отправилась «мерить давление». Цену этим процедурам я уже знала: у обеих телефоны грелись, как утюги.

А я осталась стоять посреди двора между двух незакопанных ям.

Врёт. Складно, с подробностями, с заказчиком и «крузаком», а всё равно врёт. И я, дура, только что сама подарила ему это «клиент так клиент», потому что цепляться за версию с заказчиком было теплее, чем додумывать про клубнику. Надежда вообще штука теплокровная. Ей всё равно, чем питаться, лишь бы жить.

Ничего. Я умею ждать. Профессия приучила: гель-лак нельзя снимать рывком, ноготь сорвёшь. Размачивай и жди.

После обеда заглянула Фёкла Тарасовна, соседка через два дома, с пирогом и новостями. Пирог был с капустой, новости шли с начинкой поинтереснее.

— Ты, Алевтина, знаешь, что у нас в Заозёрье делается? — она уселась на веранде основательно, надолго. — Участки скупают. У воды — подчистую. К Чарушину, к Игнату, приезжали трое, полполя хотели купить под «коттеджный посёлок». Он их с поля и проводил. Коротко так проводил, он же слов лишних не тратит.

— Дед-то твой знал, что делал, когда дом тут ставил, — она оглядела веранду, как оценщик. — Аникей Силыч дом рубил — вся улица смотрела. Он же старшина, у него гвоздь криво не входил, гвоздь боялся. Такой дом теперь этим только дай.

— А к нам-то это каким боком, тёть Фёкл?

— А таким, что про твой дом в чате уже спрашивали. Мол, чей теперь, наследники будут продавать или как. Дом-то у тебя, деточка, теперь на вес золота: участок до воды, сотки какие. Риелторы эти как чайки: где блеснуло — туда всей стаей.

— И почём нынче блестит?

— А вот столько, что за соседский домишко, вполовину твоего и без воды, весной давали столько, что Силантьевна села, где стояла. И не встала, пока не пересчитала.

Она отломила себе же принесённого пирога и понизила голос:

— И ещё скажу. Машину тут видели. Белая такая, аккуратная. Стояла у поворота и стояла, дня три подряд. Женщина за рулём, в костюмчике. Не наша. Наши в костюмчиках только в район ездят, и то не в белых.

Женщина в костюмчике. Я вспомнила чек, клубнику, две трубочки — и переставила местами пару мыслей. Получалось нехорошо. Получалось, что вокруг моего наследства кружит кто-то в белой машине, а мой муж тем часом угощает кого-то ужином и врёт про минералку.

Совпадение? Может быть. Но у нас в семье совпадения отродясь не водились. У нас если что-то совпало — значит, кто-то это организовал.

— Тёть Фёкл, а если эта машина ещё встанет у поворота — вы мне номер черкните, а?

— Обижаешь, — Фёкла Тарасовна с достоинством вытерла руки. — Уже. Вчера ещё сфотографировала. У меня, милая, телефон новый, внук научил: я теперь весь чат держу вот этими руками.

Вечером дом наконец затих. Мать и свекровь, отвоевав друг у друга право первой помыться в бане, обессилели и разошлись спать. Я осталась в горнице одна — разбирать дедов шкаф, то, ради чего вообще приезжала.

Вещей у деда было немного, и все по делу: форма в чехле, коробка с инструментом, подшивки журналов по столярке, жестянка с рыболовными крючками. Форму я вынула на свет и подержала на весу: сукно за столько лет не съела ни одна моль, потому что дед перекладывал его полынью. Медали лежали отдельно, в коробочке из-под леденцов, завёрнутые каждая в свою тряпицу. На дне шкафа стояли валенки, им сносу нет. Я вынимала это всё по одному, и каждая вещь ложилась в руки, как его ладонь на плечо.

Дед один в этой семье никогда не суетился. Когда я выходила за Ефима, дед выдал мне ровно три предложения: «Гляди сама. Мужик неплохой, но лёгкий. А дом на лёгком не стоит». Я тогда обиделась. Двадцать пять лет мне было, Ефим кружил меня на руках, и всё лёгкое в нём казалось мне летящим.

Потом я отодвинула шкаф, чтобы вымести за ним, и увидела простенок.

За шкафом, в простенке между окном и печной стеной, штукатурка отстала и вспучилась, как всегда бывает в старых домах. Один пласт держался на честном слове. Я тронула его, он качнулся и осыпался вниз серой коркой, а под ним, вместо дранки и глины, открылось что-то ровное.

Я поднесла лампу ближе. Металл. Гладкий, крашенный в цвет сурика, с аккуратным сварным швом по краю. Я простучала костяшкой — звук пошёл гулкий, объёмный, с пустотой за ним.

Я отколупала ещё кусок штукатурки, потом ещё. Расчистилось окошко размером с форточку, и в этом окошке обозначился угол дверцы. Настоящей стальной дверцы с утопленной петлёй и круглой замочной скважиной, забитой раствором.

В стене дедова дома стоял сейф. Замурованный. И судя по тому, как ровно легла штукатурка, замуровал его сам хозяин: своими руками, на совесть, много лет назад.

Я села на пол прямо перед дверцей и поймала себя на том, что тру её рукавом. Навожу блеск. Нервы: когда я не знаю, что делать с жизнью, я начинаю полировать то, что под руку попадётся, — клиентки в студии от этого в восторге, муж в ужасе, а мне помогает.

В доме было тихо, только за стенкой, в горнице, скрипнула кровать: мать переворачивалась. Или не спала. Или слушала, как я двигаю шкаф.