Рассвет русского царства. Книга 13 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 8

За спиной кашлянули. Соборный поп, приставленный в учителя.

— Боярин, — он понизил голос, — а знаки-то… басурманские. Не выйдет ли соблазна?

— Соблазн, отче, выходит от пустого брюха, — раздалось от дверей.

Я оглянулся и глазам своим не поверил. Там стоял Варлаам. Он приехал без предупреждения. Стоял у входа, стряхивал снег с рукавов. Прошёл к доске, оглядел мои цифры и повернулся к попу.

— Цифирь не ересь. Ересь — это пустая казна и поп, что десятину сосчитать не умеет. — Он перекрестил притихших учеников. — Учитесь, чада. Боярин худому не научит, а за хорошим я пригляжу.

Считать начали с простого. Палочки, гуси, копейки да версты. Быстрее всех схватывал щуплый мальчишка с торга, из богдановских сирот. Я отметил его про себя. Таких надо вести отдельно, из таких вырастают либо первые дьяки, либо первые воры. Всё зависит от того, кто приберёт их к рукам раньше… Разумеется я собирался успеть первым.

К вечеру того дня в списках стояло шестьдесят одно имя.

Я, к слову, и Митрия своего засадил за грамоту. Вечерами, после службы. Он уже умел кое-что, но проверка показала, что его знаний мало. Я собирался в него вкладываться, чтобы получить толкового помощника. И, кто знает, может когда-нибудь я его приму в ближний круг.

Со школой было относительно легко. С Кремлём пришлось повозиться.

Новая стража стояла уже третий месяц, и я написал для неё устав. Писаный устав караульной службы, первый на Руси, насколько я знал. Кто, где, когда стоит, кого пускать, кого не пускать, кому и как докладывать. Простые вещи, которые в будущем смогут спасти кому-то жизнь.

Но не всем нравилось моё нововведение. Напомню, иерархия в это время была жесточайшая. К слову, в Москве происходили боярские междусобойчики, или по-простому пиры, куда меня не звали, потому что я был для них выскочкой. А тут простолюдины на службе у Великой княжны.

В общем, первый конфликт не заставил себя ждать. У ворот встал боярич из бывших рынд, из хорошего старого рода. Пропуска у него не было, а гонор был. Онисим, стоявший десятником, вежливо попросил его подождать пока служки сбегают до Ощеры и спросят сможет ли боярин его принять. В итоге Онисим услышал в ответ всё, что боярич думал. Про смердов в Кремле, про мужичьё, что хватает благородных за узду, и про меня лично, разумеется.

Онисим дураком не был и на провокацию не повёлся. И позже доложил Ратмиру о произошедшем. НО… это был тоже не его уровень.

Поэтому это дело разбирал я сам. Разумеется, при свидетелях с обеих сторон. Боярич стоял передо мной словно напыщенный индюк, папенька за спиной, род за папенькой. Наказать его плетьми я не мог, вой поднялся бы до небес. Спустить не мог тем более, завтра у ворот будет толпа таких же.

— Хорошо, — сказал я. — Ты воин и он воин. Поединок по уговору, до трёх ударов, клинки затуплены. Побьёшь десятника, я перед тобой извинюсь при всём дворе. Побьёт он, извинишься ты, перед ним.

Боярич аж просиял. Ой, зря…

— Онисим, — подошёл я к своему воину, — не сдерживайся. Покажи, чему тебя учили.

— Уж будь уверен, боярин, — усмехнулся он.

Онисим взял боярича на третьем ударе, а вкладывал он в удар всю силу, что уже после второго удара бывший рында взвыл. Ну а на третий он всё-таки пожалел боярича и просто обозначил клинком по плечу.

Извинялся боярич тихо и глядя в снег. Зато слышали все.

Папенька, понятное дело, побежал жаловаться. И на Думе поднялся ропот: смерды-де благородных позорят. Я уже готовил ответ, но Мария Борисовна меня опередила.

— Кремль стерегут те, кто за него кровь давал, — сказала она и ропот увял.

И бояре проглотили. Куда им было деваться.

* * *

С Иваном мы занимались через день, край два дня. Сабля и борьба, при этом я старался разговаривать с мальчиком о мире вокруг. О, том, что говорят на торгу, как живут холопы или служилый люд. Иногда рассказывал, как когда-то жил и трудился чтобы добыть пропитание в Курмыше.

И был он не один, кто присутствовал на этих занятиях. Ива и Ильдар тоже были тут. К слову, двор мне отвели в дальнем углу Кремля, так сказать, подальше от зевак.

Я следил за этой троицей вполглаза, но пока настораживающих ноток я не замечал. Ильдар много времени проводил с сестрой, и я не возражал. Оруснение шло полным ходом.

В тот день Иван отработал связку — шаг, уклон, укол — и вдруг опустил саблю.

— Дядя Дима, а каково это… убивать?

Я не стал делать вид, что не расслышал. Такие вопросы дважды не задают.

— Ты же видел сам смерть. Как сам думаешь?

— Я же не своей рукой это делал.

Немного подумав, я ответил.

— Первый раз… страшно. Мой отец, Григорий, готовил меня, вбивал сабельную науку, оставляя огромные синяки на теле. Но всё равно отнимать жизнь… к этому не подготовишься. — Я сделал паузу. — А потом… потом уже легче.

— Легче, это хорошо?

— Нет, — покачал я головой. — Плох тот правитель, которому убивать легко. Он начинает решать этим всё подряд. Добрый правитель отдает приказ с тяжелым сердцем.

Иван думал долго. Ива у мишеней опустила лук, слушала.

— Отец… — Иван запнулся. — Отцу было легко?

Вот же ж… Умеют дети спрашивать.

— Твоему отцу было трудно, — ответил я. — Потому при нём Русь и поднялась. Всё, хватит разговоров. Ноги стоят, как у беременной коровы. В стойку.

Иван фыркнул и встал в стойку.

А после занятия я видел, как он подошёл к мишеням, и Ива, ни слова не говоря, протянула арбалет. Иван прицелился, выстрелил. Болт лёг с ладонь от середины.

— Криво, — безжалостно сказала Ива. — Локоть ниже.

И Великий князь всея Руси послушно опустил локоть. Я же повернулся к Ильдару.

— Готов? — спросил я.

— Да, — ответил он и, подняв саблю и прикрывая себя щитом, напал.

* * *

А через неделю стройка меня наказала.

Полез сам смотреть, как бьют ряжи под плотину, а лёд у берега возьми и хрустни. Провалился всего-то по колени, но пока дошёл до мастерской, пока отогрелся… В общем, когда вернулся домой, меня уже всего трясло.

Я выпил ивового отвара, велел натопить жарче… и свалился.

Ночь я помню кусками. В обеих жизнях я ни разу так не болел. Помню, как чьи-то прохладные руки меняют полотенце на лбу. Малиновый взвар, от которого я отплёвывался, и ласковый голос над ухом.

Раз я выплыл из жара и увидел в дверях Нуву с перепуганной Анфисой на руках. Олена что-то тихо сказала им, и дверь закрылась. А под утро мне померещилась Алёна. Стояла у окна и смотрела. Я рванулся к ней и услышал собственный хрип. Чьи-то руки уложили меня обратно, и голос, совсем не Алёнин, прошептал — «лежи, лежи»… Больше я никого не звал.

Под утро жар отпустил, и я открыл глаза.

Олена спала со мной рядом. Обняв меня и прижимаясь всем телом. Коса растрепалась, под глазами тени. Её ладонь лежала на моей груди…

Надо было убрать руку. Разбудить её, отправить спать…

Я лежал и не шевелился. Долго…

Оказывается, я успел отвыкнуть и соскучиться по тому, что меня кто-то обнимает.

Потом Олена вздохнула во сне, и я тихонько высвободился, оделся и вышел в горницу. Аппетит проснулся зверский.

Нува, увидев, что я встал, поставила на стол тарелку с куриным супом, который очень хорошо зашёл. Ещё через час спустилась Олена и, встретившись со мной взглядом, улыбнулась. Честно, я думал, что она вспыхнет и будет отводить от меня взгляд, но этого не произошло.

— Ты как? — спросила она.

— Твоими стараниями, как видишь, уже во много раз легче.

— Ну и слава Богу, — сказала она и, наложив себе еды, села кушать рядом со мной.

Так, тихо и незаметно, началась весна. И в Москве она прошла в разы легче, чем в прошлые годы.

Дороги, сливы, мостовые сильно упростили быт людей. Никакой слякоти на торге, снег старались вывозить за город. И это несомненно принесло свои плоды.