Вашингтонский указ (ЛП) - Адлер-Ольсен Юсси - Страница 26

У защитников, разумеется, были свои контраргументы и объяснения на каждый пункт. Кёртис гневно и упорно отрицал, что просил Секретную службу поручить открытие картины Тоби О’Нилу. Напротив, он утверждал, что это была их собственная инициатива, и требовал проведения независимой экспертизы аудиозаписи. Кроме того, любой желающий мог взять пистолет Кёртиса, который обычно лежал в ящике его письменного стола, а мало-мальски сообразительный человек мог одним телефонным звонком организовать перевод денег Тоби О’Нилу. И если бы Кёртис действительно делал это сам, с какой стати ему действовать так топорно? Кёртис вообще не мог вспомнить, принадлежал ли ему тот счёт, с которого перевели деньги. То обстоятельство, что Бад Кёртис в глубокой молодости принимал незначительное и пассивное участие в различных избирательных кампаниях, также не могло быть поставлено ему в вину, заявляли адвокаты. Даже у главного прокурора Мортимера Делойта есть свои скелеты в шкафу, парировали они. Разве он сам когда-то не поддерживал кандидатуру некоего шерифа Брауна в своём родном городке, хотя вскоре этого Брауна посадили в тюрьму за жестокие пытки заключённых во время его предыдущего срока полномочий? И разве можно нести ответственность за чужие злодеяния?

Судья призвала к порядку и стукнула молотком по столу, когда присутствующие в зале суда принялись громко комментировать это заявление.

Первый раунд допроса свидетелей касался самого убийства. Кто где находился и кто что видел.

Сначала допросили всех, кто присутствовал при убийстве в переходе отеля «Сплендор» в Вирджиния-Бич — всего двадцать пять свидетелей. Сотрудников службы безопасности, членов Конгресса и их жён, губернатора Виргинии, министра юстиции Ловелла, сотрудников аппарата президента Томаса Сандерленда и Уэсли Бэрфута, Джона Бугатти с оператором, а после того как заседание объявили закрытым — и самого президента.

И никто из них не сообщил ничего нового. Они лишь описывали, как перемещались люди в помещении, кто где стоял в момент открытия картины и в последующие секунды, и как именно напал убийца. Все сходили на том, что незадолго до выстрела Мими Тодд Янсен что-то шепнула Баду Кёртису, и тот отошёл в сторону, чтобы выполнить её просьбу. Таким образом, в момент выстрела его в помещении не было.

Затем о том же спросили Догги, и она всё подтвердила. Ей казалось, будто она сама стоит на эшафоте. Будто все смотрят на неё как на сообщницу главного заговорщика, и чувство вины тяжёлым грузом вдавливало её в сиденье. Каждое слово обвинителя или защитника ранило её, как укол иглы.

За всё это время она ни разу не нашла в себе сил взглянуть на отца. Лишь когда она села позади скамьи подсудимых, она осмелилась бросить взгляд на его поникшую фигуру. Он похудел ещё сильнее с их последней встречи, и пиджак от «Армани», в котором он предпочёл явиться в суд, теперь казался размера на три больше, чем нужно.

Это было поистине удручающее зрелище.

Перед зданием суда толпились журналисты, фотографы и телеоператоры. Все наперебой кричали, обращаясь к Догги, — происходящее выглядело абсолютно нелепо. «Это вы придумали устроить вечер выборов в отеле вашего отца?» — выкрикивали они. «Останетесь ли вы работать в Белом доме, если вашего отца осудят?» «Что сказал вам президент, когда погиб его ребёнок?»

Ей толкали, пихали, хватали за одежду, и никто из судебных приставов не вмешивался. Когда она спустилась к последней ступени и на неё хлынула новая волна репортёров, она почувствовала, как кто-то крепко взял её за руку. Опасаясь, что её повалят на землю, она уже приготовилась отбиваться и сердито повернулась к тому, кто её схватил.

— Отпустите меня! Я буду... — крикнула она и осеклась, встретившись взглядом с заспанными карими глазами шерифа Т. Перкинса.

Ей сразу стало так спокойно и легко, точно её обняла родная мать. За считаные секунды он провёл её сквозь строй вспышек и объективов и усадил в свой поцарапанный «Крайслер», ждавший у обочины. Т. Перкинс был тёртым калачом в подобных делах.

— Я так и думал, что встретить тебя здесь — хорошая мысль, Догги, — сказал он, выжимая педаль газа до упора.

Лишь когда они доехали до площади Скотт-Серкл, он сбросил скорость.

— Я остановился в отеле за зоопарком. Взял несколько выходных. Если хочешь, чтобы я побыл рядом, пока ты не закончишь давать показания, я с радостью помогу.

Вечера в квартире Догги действительно стали бы невыносимыми, если бы не забота шерифа Т. Перкинса и его спокойный голос. Он садился напротив неё, успокаивал разговорами, позволяя ей высказать ему и самой себе, насколько глубоко она потрясена. Он обнимал её, беседовал с ней, метал свой любимый дротик для дартса, который всегда носил в нагрудном кармане, в истыканную чёрную точку на одной из коробок для переезда и неторопливо рассуждал о житейских мелочах и о том, как сложилась его собственная жизнь.

Т. Перкинс был старым лисом. Он досконально знал закон, преступный мир и большинство тех, кто находился по обе стороны решётки. Более того, оказалось, что шериф Т. Перкинс отлично знает окружного прокурора Делойта. Они были ровесниками, оба выросли в округе Флойд, штат Вирджиния, у обоих предки погибли при взрыве на шахте «Дора» в 1905 году, и оба одно время играли в оркестре аккордеонистов в Роаноке. Но затем их пути разошлись. В то время как Мортимер Делойт изучал право в Гарварде, Т. Перкинс совмещал учёбу в Роанок-колледже с подработкой социальным работником, ухаживающим за вяжущими носки стариками в доме престарелых Крисченсберга. Потом в жизнь Т. Перкинса вмешалась вьетнамская война, и он, в отличие от Делойта, так и не получил юридического образования.

Проведя четырнадцать месяцев в адском пекле джунглей, Т. Перкинс вернулся в родные края с твёрдым намерением никогда больше не подчиняться приказам, шедшим вразрез с его убеждениями. Два года в канцелярии суда в Питерсберге, два года помощником шерифа в округе Монтгомери, и вот уже тридцать лет он служил сначала помощником, а затем шерифом в Хайленде — самом маленьком округе штата, поближе к природе, ландшафтам и бесконечным делам по примирению фермеров, которые никак не могли поделить старые межевые столбы.

То, чему решили посвятить свою жизнь они с Мортимером Делойтом, разительно отличалось, но Т. Перкинс был вполне доволен своей судьбой, о чём и рассказывал Догги. Не оставалось сомнений: он считал, что сделал гораздо более правильный выбор, нежели Делойт. Не то чтобы он хоть раз отозвался плохо о самом Делойте или о том, как тот исполняет свои обязанности, — скорее, ему просто нечего было сказать хорошего. Таков уж был Т. Перкинс. Если ему нечего было сказать хорошего, он предпочитал молчать.

Каждое утро он забирал её у дома, сидел рядом с ней на судебных заседаниях, а к часу дня отвозил в Западное крыло Белого дома. В семь вечера он снова заезжал за ней и привозил домой — в дом № 1506 по 19-й улице, прямо над кофейней «Старбакс». Покупками продуктов тоже занимался он, так что изо дня в день они ели одно и то же: тибон-стейк по рецепту Т. Перкинса с горами бледного картофеля фри.

Первые несколько дней они вообще не касались темы судебного процесса.

Всего через две недели после начала процесса вся пресса сошлась во мнении, что приговор — на редкость быстро для подобного дела — будет вынесен незамедлительно, и вывод повсюду был один: Бад Кёртис виновен. Да и как можно было думать иначе, когда косвенные улики громоздились одна на другую? С тех самых пор, как Бад Кёртис взял под своё крыло убийцу О’Нила, каждое действие этого скудоумного парня преследовало лишь одну цель — угодить желаниям Бада Кёртиса, утверждало обвинение. Всплывали жуткие истории о том, как её отец спорил с приятелями по покеру, сможет ли он заставить О’Нила слизывать слюну с пола, и о том, как О’Нил раз за разом затевал драки с другими сотрудниками, стоило тем в его присутствии выразить недовольство шефом. Обвинение подытожило: Бад Кёртис обладал безраздельной властью над О’Нилом, а значит, мог заставить его сделать всё что угодно. Если этого простодушного Тоби О’Нила можно было принудить слизывать слюну с пола, то почему не подтолкнуть его к убийству?