Вашингтонский указ (ЛП) - Адлер-Ольсен Юсси - Страница 25

— Я невиновен, и это будет доказано. Зачем мне идти на сомнительные сделки? Я плачу кучу долларов в день за то, чтобы очистить своё имя, а не за то, чтобы меня упрятали за решётку за преступление, которого я не совершал.

— А если это всё-таки случится? Ты уверен, что твоя позиция столь сильна? Потому что я — нет.

Он молча смотрел на неё какое-то время, прежде чем ответить:

— Дороти, ты мой ангел. Я приму всё, как есть, лишь бы ты была со мной.

У Догги застучало в висках. Она ему не верила. Он никогда не принимал вещи просто так, как они есть. Он либо безбожно врал, либо был безнадёжно наивен, но в последнее верилось с трудом. И теперь он просил её «быть с ним»! Да что он себе вообще воображает, требуя подобного?

— Папа, послушай меня внимательно. — Она вытерла глаза, избегая его взгляда. — Ты говоришь, что невиновен, но если ты виновен — признайся. Я не обещаю навещать тебя часто, но если ты сейчас всё отрицаешь, а потом твою вину докажут, даже не рассчитывай увидеть меня снова! Я говорю это серьёзно, понимаешь? — Она не смотрела на него. — Никогда больше! Поэтому я спрашиваю тебя ещё раз: виновен ли ты в убийстве Мими Тодд Янсен? — Она закрыла глаза и подняла руку. — Нет, погоди, не отвечай сразу! Лучше я спрошу так: папа, виновен ли ты в том, что подстрекал Тоби О’Нила совершить это покушение? Платил ли ты ему или как-то иначе склонял сделать то, что он сделал в тот день? Скажи мне это сейчас, чёрт тебя дери!

Затем она подняла на него глаза.

Взгляд отца не дрогнул, когда он ответил «нет», добавив, что ни при каких обстоятельствах не поедет в Западную Вирджинию. Всё, что нужно было сказать по этому делу, он уже сказал.

Но её он обмануть не мог. Он сдерживал эмоции, она это отчётливо видела. За внешним спокойствием глаз скрывалось колоссальное внутреннее напряжение. Он просто не хотел, чтобы она знала, чтобы была втянута слишком глубоко. Он пытался пощадить её, и это больно задело её саму. Внезапно её вновь охватили сомнения. Она думала, что он виновен, но не могла знать наверняка. Не с тем чувством, которое он внушал ей в эту минуту. В этом и заключалось её несчастье.

Когда она выходила из здания суда с красными глазами и щемящей болью в горле, она столкнулась с одним из своих бывших одноклассников, который — не без её помощи в учёбе некогда получив заслуженно высокий балл — теперь работал адвокатом в городе. Он тут же замер, отвёл взгляд ещё до того, как она успела с ним встретиться глазами, и принялся копошиться в своей сумке. И лишь когда она прошла мимо, он поспешил дальше.

Всё это причиняло невыносимую боль.

Вот и всё, с чем она могла вернуться к адвокатам: «Нет, отец не заинтересован в изменении своих требований относительно места проведения процесса, и нет, признавать вину он не станет, поскольку не имеет к убийству абсолютно никакого отношения».

Два дня спустя, когда прокуратуре представили требования её отца, обвинители, по слухам, даже не пытались скрыть своего удовлетворения. Юридические трудности, безусловно, имелись, причём по разным направлениям, но условие, выдвинутое защитниками Бада Кёртиса, вполне поддавалось урегулированию.

Таким образом, процесс должен был состояться в Вашингтоне как федеральный, а возможный смертный приговор — приведён в исполнение в Вирджинии.

«БАД КЁРТИС ЖЕЛАЕТ ПРИВЕДЕНИЯ СМЕРТНОГО ПРИГОВОРА В ИСПОЛНЕНИЕ В УЭЙВЕРЛИ, ВИРДЖИНИЯ», — гласил заголовок на первой полосе USA Today. Пресса жадно смаковала эту новость, а убийства в Нью-Йорке отошли на вторую полосу. Намечался исторический процесс. Дело, построенное на косвенных уликах; дело об убийстве жены президента и её нерождённого ребёнка; дело, которое могло закончиться смертной казнью, несмотря на то, что рассматривалось как федеральное на территории, где высшая мера была отменена.

Для СМИ это было лучше лучших голливудских фильмов. Обвиняемый сам хотел решить, где его лишат жизни, и надо же — ему пошли навстречу. Поток писем от читателей в редакции газет резко вырос, а общественное мнение раскололось. Большинство возмущалось тем, что соучастник преступления подобного рода вообще смеет диктовать свои условия, однако немало было и тех, кто хвалил Бада Кёртиса за стойкость и мужество. Некоторые даже использовали такие слова, как «настоящий мужик», и выражения вроде «держится по-мужски». Одновременно с этим у зданий судов во многих штатах собрались привычные ярые противники смертной казни с плакатами в руках, а ещё больше людей вышли к аптекам сети «Янсен», коих по всей стране насчитывалось более тысячи ста. У каждого было своё мнение на этот счёт.

Догги с тревогой следила за развитием событий и никому не рассказывала, что разговаривала с отцом. Она просто готовилась к новой работе и никого не обременяла своим присутствием.

Судебное заседание было назначено на понедельник, 9 февраля, под названием «США против Кёртиса», дело № 1:2008-cr-1312, и, как и ожидалось, под председательством судьи Марши У. Таннер. В судебном реестре оно выглядело как любое другое дело и по времени стояло как раз между нашумевшим делом о детской порнографии и делом о контрабанде марихуаны крупной преступной группировкой.[40]

Но это было далеко не обычное дело.

Судья Марша У. Таннер, симпатичная белая женщина лет пятидесяти с небольшим, проинструктировала участников процесса о сложности дела и подчеркнула, что бремя доказывания, лежащее на прокуратуре, требует неопровержимых и однозначных улик.

Затем три дня ушло на формирование коллегии присяжных. Нужно было отобрать двенадцать человек, не имевших предвзятого отношения к покупкам в аптеках «Янсен» и никогда не останавливавшихся в отелях сети «Сплендор». В итоге были отобраны четыре чернокожих и восемь белых присяжных, в равных долях мужчин и женщин, и процесс начался.

Выступления сторон по пунктам обвинения были краткими.

Прокурор представил распечатки электронных писем с изъятых компьютеров Бада Кёртиса, которые тот отправлял Догги во время избирательной кампании и в которых в резких выражениях порочил тогдашнего конгрессмена Янсена. Множество аналогичных писем друзьям и знакомым с ещё более полными ненависти нападками подтверждали эту позицию. Догги чувствовала себя ужасно. Было невероятно мерзко видеть, как их давние личные разногласия выставляются на всеобщее обозрение.

Затем прокурор рассказал о прошлом Бада Кёртиса на правом фланге Республиканской партии, его активном участии в работе оружейного лобби, а также в президентской кампании Барри Голдуотера в середине шестидесятых годов.

Сидя в шестом ряду, Догги с трудом узнавала своего отца в том однозначном образе ультраконсервативного, агрессивного правого радикала, который рисовало обвинение, но что она могла сделать?

Следом прозвучало заявление о том, что обвинение готово представить свидетелей, способных подтвердить под присягой, что Бад Кёртис настраивал умственно отсталого Тоби О’Нила против Янсена и его супруги, а также доказательства перевода денег с одного из многочисленных счетов Кёртиса на имя того же О’Нила непосредственно перед убийством. Было представлено орудие убийства — пистолет, на всех шести гильзах в барабане которого имелись отпечатки пальцев Кёртиса. Суду были предоставлены аудиозаписи Секретной службы, сделанные во время встреч агентов охраны и личных телохранителей Янсена с Бадом Кёртисом накануне дня выборов, на которых Кёртис детально инструктировал, кто именно должен пройти в коридорную зону и участвовать в открытии картины. Из этих записей со всей очевидностью следовало, что Кёртис настоятельно просил поручить торжественное открытие картины именно Тоби О’Нилу.

Всё это и многое другое указывало на то, что за убийством стоял именно Кёртис, заключил Мортимер Делойт, и на этом основании обвинение требовало приговорить подсудимого к высшей мере наказания.