Красный код (СИ) - Вязовский Алексей - Страница 8

Мать усадили на стул посреди разорённой комнаты, и она плакала уже беззвучно, прижав к себе Лёвку.

А я стоял, смотрел в дурацкий цветочек на обоях и лихорадочно думал. Что происходит то? Контуры помнил смутно — Большой террор, аресты, оппозиция Сталину, — но контуры сейчас не спасут. Мне нужны были детали. Точные.

Я скосил глаза на отца — на строку над ним. И мысленно потянул за неё, как тянут за ниточку: кто ты. Строка мигнула, и в углу интерфейса услужливо развернулось:

[Базовые сведения об объекте «отец» — доступны бесплатно (уровень родства).]

СИНЕЛОБОВ Алексей Иванович, 1899 г.р., русский, член ВКП(б). Должность: секретарь для поручений коменданта Московского Кремля. Статус: арестован. Причина ареста: [требуется подробная справка].

Ну конечно. Я потянулся к красному серпу и молоту.

«Тим» отозвался мгновенно — тот самый баритон, которому я дал имя друга:

— Слушаю, Алекс.

«Дай развёрнутую справку, — потребовал я мысленно. — По этому делу. Что происходит на самом деле, чем кончится для отца, что грозит нам».

— Запрос принят. Глубина: расширенная. Стоимость — два трудодня. Подтверждаешь?

Два из девяти. Дорого! Но я стоял босой лицом к стене в чужой квартире, в чужом теле, и не знал правил, а без правил тут умирают первыми.

«Подтверждаю».

В кошельке щёлкнуло, сумма уменьшилась. И в углу зрения, поверх дурацкого цветочка на обоях, поплыли ровные строки — чудовищные в своём спокойствии:

СПРАВКА. Запрос: текущая обстановка, дело, перспективы объекта «отец» и семьи.

Событие: так называемое «Кремлёвское дело» (оперативное наименование — «Клубок»). Москва, 28 января 1935 года. Первый крупный процесс после убийства Кирова (декабрь 1934). «Генеральная репетиция» будущего Большого террора.

Объект «отец». Синелобов А. И., порученец коменданта Кремля. Арестован одним из первых, вместе с Розенфельдом, племянником Каменева. По имеющимся данным, оба намечены в жертвы заранее; вины нет, арест формально не мотивирован. Исход предрешён — высшая мера. Вмешательство из текущего положения невозможно: делом лично занимается Сталин, читает протоколы, оставляет резолюции.

Следствие — секретно-политический отдел НКВД (Молчанов, Каган, Паукер). Метод — получение показаний на знакомых и родственников. Признания повлекут новые аресты: сослуживцы, сестра арестованного.

— Дополнение. Фактическая подоплёка. —

Официальная версия: в Кремле раскрыта террористическая группа служащих, библиотекарей, охраны, готовившая покушение на Сталина; вдохновитель — Каменев. Это фасад. Реальной «группы с револьвером» не существует.

Подлинная мишень — выше. Поводом послужил донос: будто комендант Кремля Петерсон и секретарь ЦИК Енукидзе при поддержке командующего Московским военным округом Корка готовят отстранение Сталина. Мелкие фигуранты — объект «отец» в их числе — лишь нижний этаж конструкции, через который следствие тянет мостик к настоящим целям.

Суть момента. После убийства Кирова Сталин переходит от власти через соратников к власти единоличной. «Кремлёвское дело» — инструмент. Под него решаются задачи: убрать Енукидзе (старый друг Сталина, крёстный его покойной жены, много лет контролировавший ЦИК — высший госорган; его падение разрушает остатки «коллективного руководства»); вырвать контроль над кремлёвским гарнизоном и Московским округом; шире — начать расчистку старой ленинской гвардии, тех, кто помнит Сталина не вождём, а равным. Дополнительный бонус — поменять охрану Кремля на сотрудников НКВД.

Восходящая фигура — Ежов, выстраивающий на этом деле карьеру и теорию «врагов народа». Вывод. Синелобов погиб не за вину и не по ошибке — он расходный материал в чужой большой игре за власть. Спасти его нельзя: это не суд, это операция. Спасти можно только себя.

Строки растаяли.

* * *

— Всем одеваться, — распорядился Сезин, пряча папку. — Быстро. Кто в чём поедет — то и будет носить. С собой ничего не брать, там выдадут.

Где «там» было понятно. В тюрьме.

Началась суета, страшная в своей будничности. Мать, размазывая слёзы, кинулась собирать отца — совала ему в саквояж рубашку, носки, что-то бормотала, а руки у неё тряслись так, что пуговицы не слушались. Отца одевали под присмотром востроносого, который стоял над душой, поигрывая наганом. Лёвка забился в угол кровати, натянул одеяло до подбородка и смотрел оттуда огромными глазами — плакать он уже не мог, перегорел.

Меня тоже подняли одеваться. Я натянул то, что было, — рубаху, брюки, пиджак с чужого, поношенные ботинки. И когда просовывал руки в пиджак, правая ладонь сама скользнула в карман — по привычке, которой у меня не было, но которую, видно, впаяли в это тело вместе со снаряжением.

Кастет. Латунный, тяжёлый, холодный. Лежал себе смирно в кармане, дожидался.

Сердце стукнуло. Про кастет они не знали. При обыске шарили по квартире, по бумагам, а меня, толком не обыскали — руки заломили, к стене поставили, но по карманам одежды не прошлись. Прошляпили. Латунь грела ладонь сквозь холод, и от неё расходилось вверх по руке что-то похожее на злую, отчаянную надежду.

Я стиснул его в кулаке и отпустил. Рано. Их тут много.

— Синелобова — первым, — скомандовал Сезин — Дайте парню какое-нибудь пальто и шапку, за окном минус двадцать.

Мне сунули в руки полушубок, вязаную шапочку. Я надел все, но застегиваться не стал.

И тут отца повели, грубо выталкивая в дверь. Мать заголосила в голос, рванулась следом, её придержали за плечи. Отец у порога обернулся, нашёл глазами меня, Лёвку, мать — всех разом, коротко, жадно, будто хотел унести это лицом. И его вывели. Шаги по лестнице вниз, вниз, стихли. Мать оседала на пол, и Лёвка кинулся к ней из своего угла.

— Этого — тоже вниз, — Сезин мотнул подбородком в мою сторону. — Оформим в управлении. Гаврилов, спускай.

Но пошёл не только Гаврилов. С ним шагнул и второй. Тот, в штатском, в надвинутой шляпе, что всё это время держался у стены и молчал. Я скользнул по нему взглядом — и над ним по-прежнему стыла та же морозная муть вместо цифр. Уровень скрыт. Единственный на всю квартиру, чьи данные игра прятала наглухо. Вопрос — почему? Не энкавэдэшник — над теми уровни горели честно. Кто-то другой. Кто-то, кого система не желала мне показывать.

Меня повели. Вниз по лестнице — узкой, гулкой, с обшарпанными перилами, тускло освещённой лампочкой на площадке. Впереди неспешно спускался Гаврилов. Позади шел человек в шляпе. Отца уже увели куда-то вниз, к машинам, — я слышал далёкий стук дверцы.

И на площадке между этажами игра вдруг ожила.

Задание: «Сорваться». Тип: побег из-под ареста. Условие: уйти от конвоя. Награда: вариативна. Стартовый бонус за принятие — прилагается. Риск: критический. Принять / Отклонить.

Критический риск. Внизу машины, чекисты, «воронок». Кругом чужой город, чужая эпоха, чужое тело без документов. Отказаться — значит поехать в управление, а оттуда, я знал, дорога одна. И вовсе не на курорт. А игра то… с полным погружением!

Принять.

И меня повело.

Мир качнулся и сделался другим. Будто кто-то щёлкнул тумблером внутри тела: по мышцам, от загривка вниз, к ногам, к кистям, прокатилась горячая волна — я почувствовал каждое сухожилие, налившееся упругой, звенящей силой. Воздух загустел. Звуки разъехались, стали отдельными и выпуклыми: скрип ботинка человека в шляпе на ступеньку ниже, шорох «скрытого» за спиной, стук собственного сердца, редкий и мощный, как удары по наковальне из той заставки игры. Тусклая лампочка на площадке вдруг стала яркой, я видел трещинки в побелке, пылинки в луче, каплю пота на шее идущего впереди.

Поверх всего в углу зрения зажглось и побежало:

Стартовый бонус активирован: «Буст». Все характеристики ×2. Действует: 1 минуту. Секунд осталось. 60, 59…

Время замедлилось, растянулось, но цифры таяли — и это был весь мой запас. Шестьдесят секунд бога, а потом снова обычный пацан на лестнице с двумя конвойными.