В годовщину развода. Пусть вспыхнут пожары (СИ) - Вьёри Аня - Страница 6

– Марина! – рычит он, стискивая зубы до скрипа. – Какого черта? У нас уже есть один такой анализ!

– Так у меня тоже есть все анализы, Леш, – подталкиваю вперед папку со всеми своими МРТ, биохимиями и прочим. – И что? Ты мне не веришь, я тебе не верю! Кажется, все честно!

Девушка рядом бледнеет, чуть сильнее, чем ей положено по должности, округляет глаза, но профессионально молчит. Ждет.

– Марина, – выдыхает разъяренный Филатов, – если ты думаешь, что… – сам себе прикусывает язык, встряхивает головой. – Да ты посмотри на него! Он же на меня не похож! Я темноволосый, кареглазый, а он!.. – тычет пальцем Леха в спокойно сидящего на диванчике малыша. – Он рыжий! И глаза голубые! И…

– Генетика причудливая вещь, Леш, – холодно и дерзко прерываю его я. – Все, что ты мне хочешь сказать, я уже слышала… Закончишь деньгами… Так вот, – кривлюсь, – мне не нужны твои деньги! – произношу твердо, абсолютно уверенная, что сын нас не слышит. – Я умираю, и я хочу, чтобы ты его вырастил! – смотрю Филатову в глаза. – Я даже тебя уже ни в чем упрекать или обвинять не хочу! Просто, – разделяю слова паузами, – хочу, – не спускаю взгляда с Лешки, – чтобы ты… его… вырастил…

Леха впивается пальцами в стойку регистратуры, будто это его спасательный круг, жмурится, опускает голову, прижав подбородок к груди.

Отчаяние.

Крайняя степень отчаяния.

Но еще не такая сильная, как у меня.

– Хорошо! – спустя секунд пять отмирает он.

Смотрит на меня с вызовом, а глаза странно блестят.

– Хорошо, – подтверждает, словно убеждает сам себя, – сдадим на родство.

– Отлично, – теперь моя очередь улыбаться пластмассовыми улыбками.

Я поворачиваюсь к девушке-регистратору, ловлю ее взгляд.

Та замерла, растеряв остатки профессионализма, смотрит на меня как на явление Христа народу.

– Девушка, – взмахиваю пальцами перед ее глазами, – добавьте еще анализ на родство…

– А? – вздрагивает она. – Да, да… Конечно!

– Тимош, – подхожу я к сыну, приседаю на корточки, – тетя у тебя горлышко посмотрит. Скажи «а»!

Мой сын послушно разевает ротик, не отвлекаясь от включенных специально для него мультиков.

Лешка смотрит на скребок так, будто ему пытаются ввести отраву, но тоже открывает рот.

Соскоб слизистой ротовой полости. У обоих. Берут при мне, как я и просила.

Медсестра запечатывает ампулы, маркирует, передает курьеру…

Фух… Это хоть какая-то гарантия. Его же мать не знает! Ее тут нет, она совершенно точно не знает. И он не был к такому готов.

Когда после родов меня обвинили в том, что ребенок не мой, Лешка встал на мою сторону. Мать и брат. Они пришли даже не ко мне, к нему. Но я слышала весь разговор до последнего слова.

Рыжие – это редкость! Это надо чтобы в роду были рыжие! У нас точно не было! А на нее ребенок не похож.

Сын на меня действительно не очень похож. Вылитый Леха, если его побрить. Только тогда этого никто не видел.

Но, несмотря на это, Лешка взъерепенился, устроил скандал, наорал на них, попробовал выгнать…

И тут…

Я совершила роковую ошибку. Я сделала именно то, на что рассчитывала моя свекровь. Только я слишком поздно это поняла.

Я сама вошла в его кабинет с Тимохой на руках.

– Хотите доказательство родства?! – гордо вскинула я подбородок. – Берите анализы!

– Марина, нет! – вскочил Лешка.

– Нет, Леш! – у меня из глаз текли слезы. – Пусть! Я же знаю, чей это сын! Пусть и они знают!

И свекровь с очень… Очень ехидной улыбкой вытащила у малыша соску.

– Я думаю, – пропела скрипучим голосом она. – Этого будет достаточно…

– Я не буду сдавать никакие анализы! – взъерепенился Лешка.

– Тогда я с собой проверю, – пожала плечами она, – должно же быть родство!

Родства не было…

Все это я прокручиваю в голове во время бесконечных процедур…

С меня выкачивают кровь, в меня запихивают эти ужасные трубки, возят внутри манипуляторами, чтобы отщипнуть кусочек моей плоти на биопсию.

Из глаз у меня текут слезы. От боли, дискомфорта и воспоминаний.

Только никому до этого нет дела…

– Сейчас, сейчас… – заученно повторяет врач и делает еще один поворот шлангом ФГДС, заставляя меня почувствовать героиней фильма «Чужой».

Я теряю счет времени и уже не сопротивляюсь ничему. Скольжение манипулятора УЗИ по своему подреберью воспринимаю как возможность отдохнуть…

Присядьте, прилягте, поднимайтесь, сейчас еще раз…

Команды персонала звучат почти непрерывно.

И даже никакой очереди на МРТ…

– Я бы сделал КТ с контрастом, – морщится молодой мужчина, всматриваясь в кипу бумаг, которую ему передает медсестра.

Кажется, это врач.

Они все отчитываются перед Лешкой. Я не их клиент, я объект их внимания. Это разные вещи…

Сейчас мы сидим вдвоем в светлом кабинете и ждем какого-то вердикта.

Пока меня мучили на обследованиях, Лешка покормил Тима, погулял с ним в ближайшем парке и даже купил ему какого-то робота. За сына переживаю, но ничего… Один день потерпит. Пусть этот упрямый осел, его отец, убедится, что я его не обманываю…

– Так, – хмурится он, разворачивая какие-то распечатки. – Это понятно… Это готово… А! Кстати, – вытаскивает один из листов, – это пришли ваши анализы на родство!

И врач совершенно равнодушно протягивает распечатку Филатову…

Марина

Лешка медленно… очень медленно берет лист. Так, будто это граната с выдернутой чекой, а не лист формата а-четыре. Врач этим ощутимо раздражен: ему важны анализы, протоколы томографии и онкомаркеры, а не наши семейные разборки…

Но Филатов аж бледнеет, когда опускает взгляд.

Вижу, как дергается кадык на его шее, будто он подавился воздухом, как расширяются его глаза и лицо моментально превращается в маску ужаса…

Да.

Случилось. Наконец-то.

– Доктор, – дрожащим голосом обращается Лешка к врачу, – Тут написано…

У меня все замирает внутри.

Я знаю, что там ДОЛЖНО быть написано. Но что написано на самом деле…

– Родство стопроцентное, – не отрываясь от анализов комментирует врач, – Ну, – морщится, машинально поводит ручкой по строке, – девяносто девять и девять, как там принято формулировать, – он криво усмехается, закусывает губу и уже всматривается в другую бумагу, в распечатку УЗИ и описания КТ, – Не понимаю только, зачем вы вообще делали HLA-типирование… – он переворачивает страницу, щёлкает мышкой, – Обычно при подозрении на поражение костного мозга или гемобластоз проверяют совместимость для трансплантации, а тут… – онколог недоумённо пожимает плечами и раскрывает еще одну распечатку с гистологией. – Знаете что… – он наконец отрывается от монитора и поднимает взгляд на меня.

А я не могу скрыть улыбку торжества.

Бинго!

Есть!

Пусть утрется!

Лешка переводит на меня ошарашенный взгляд…

– Подождите, доктор… – останавливает он врача движением руки… – То есть… – это он обращается уже ко мне, но слова застревают в его горле…

Он попросту не может выговорить то, что итак очевидно. То, что пять лет назад сам пытался доказать своей матери.

– То есть Тим твой сын, – произношу я спокойно, хотя внутри у меня все ликует, пляшет и хлопает в ладоши.

Это победа. Реванш. Моя личная справедливость.

– Я… – Лешка жмурится, встряхивает головой, – Я не… – стискивает зубы, на его лице проступает гримаса самой настоящей боли… – Надо пересдать! – вдруг почти выкрикивает он.

– Да пожалуйста, – спокойно пожимаю плечами я, – Сколько угодно раз, – хмыкаю, – только без твоей матери, – припечатываю зло…

Лешкины глаза расширяются, наполняются яростью, но потом приходит осознание, взгляд стекленеет, тухнет, становится растерянным…

– Так, господа, – нетерпеливо вмешивается врач, – Я понимаю, что это что-то для вас важное, но у меня через семь минут следующий пациент. Давайте закончим? – он чуть приподнимает бумаги, и с вызовом смотрит на Лешку.