Владетель (СИ) - Посняков Андрей - Страница 42

— Тихо! — рявкнул Дьяков. — Круг!

Казаки, повинуясь команде, начали расходиться, освобождая пространство. Образовался неровный круг.

— Вот, возьми, — шепнул мне Базиль, протягивая нож.

Я взял оружие, спрятал за пояс. С трудом подавил тряску в руках. Вот ведь черт! Волнуюсь! Впрочем, не удивительно. Никогда мне еще драться в смертельном поединке не приходилось.

Я сделал шаг вперед и в этот миг, как назло, левая нога отозвалась тупой, ноющей болью.

Что⁈ Только не сейчас!

Кольнуло и стянуло так, что я невольно поморщился. Видимо на холоде, в момент предельного напряжения, старая травма дала о себе знать.

«Это даже и не моя травма!» — злобно подумал я. Не я ее получил, а тот, старый Громов. А теперь погибать из-за нее мне. Но сдаваться я не собирался.

Я едва заметно перенёс вес на правую ногу. Левую попытался размять. Холод пробирался сквозь сапог, ногу словно скручивало изнутри. Я стиснул зубы. Не от холода — от досады. Все планы, вся подготовка, уроки Базиля — всё к черту, если в решающий момент тело скажет «нет».

Взглянул на Дьякова. Тот стоял напротив, хищно улыбаясь, и медленно, с наслаждением, вытаскивал шашку.

Боль не уходила. Она пульсировала в такт сердцу, напоминая о себе.

— Выходи, Громов, — сказал Дьяков, спускаясь с крыльца. — Докажи, что твоё слово чего-то стоит.

Я шагнул в круг. Снег захрустел под ногами. Базиль хотел идти следом, но я остановил его:

— Стой там. Это моё дело.

— Александр Андреевич…

— Я сказал — стой.

Он остался у крыльца. Белый, как мел, сжимая рукоять револьвера.

Я вышел на середину круга. Дьяков — напротив, в трёх шагах. Глаза его горели. Не злобой уже — азартом.

— Хорошо, Громов, — сказал он тихо, так, чтобы слышал только я. — Ты не трус. Это я признаю.

— Спасибо и на том, — ответил я.

Он усмехнулся. Вытащил шашку. Нож — из сапога.

— Готов?

Я достал шашку, взвесил в руке. Тяжёлая. Не моя. Но другого нет.

— Готов.

— Тогда — с Богом.

И шагнул навстречу.

Я едва успел поднять шашку — клинок Дьякова просвистел в миллиметре от моего виска. Я отпрыгнул, но есаул контратаковал, не давая мне опомниться. Его удары оказались тяжёлыми, рубящими. Чувствуется опыт и звериная злоба человека, который рубился не на дуэлях, а в настоящих схватках.

Сталь звякнула о сталь. Искры брызнули в темноту.

— Ай да Громов! — крикнул кто-то насмешливо из казаков. — Держись, барин!

Я не ответил. Все силы ушли на то, чтобы не пропустить удар. Ноги скользнули по утоптанному снегу.

Дьяков продолжил наседать, заставляя меня отступать и отступать к краю круга. Я бы смог отбить атаку, но нога… Она словно стала деревянной, боль сковала мышцы.

— Куда, Громов? — он усмехнулся, рубанул сверху вниз. Я едва ушёл в сторону, и клинок вонзился в снег, взметнув белую пыль. — Не прячься!

Он достал нож — короткий, тёмный, с вытертой до блеска рукоятью.

— А теперь — по-серьёзному!

Я сделал выпад. Он отбил — и кончик его шашки полоснул меня по плечу. Я не почувствовал боли — только горячую, липкую струю, потекшую под рубаху.

— Первая кровь, — усмехнулся Дьяков. — Сдавайся, Громов. Жив останешься.

— Не дождёшься, — выдохнул я и бросился вперёд.

Коротко, резко, без замахов, экономя силы. Дьяков отступил, удивлённый моим напором. Клинки вновь звякнули.

Дзинь!

Есаул споткнулся о корягу, занесённую снегом. Я рванул, занеся шашку для решающего удара, но есаул оказался быстрее. Он подсек меня, и я рухнул на спину, больно ударившись копчиком. Клинок вылетел из руки, ушёл в сугроб. В левой ноге растеклась нестерпимым жаром боль. У-ух! Аж дыхание схватило.

— Хозяин! — закричал Базиль.

— Стоять! — рявкнул я, не глядя на него.

— Вставай, Громов, — рявкнул есаул. — Не хочу резать лежачего. Не по-людски.

Но это был не жест доброй воли — Дьяков просто был далеко от меня и все равно не успел бы подскочить, чтобы добить. Поэтому при всех и сыграл такого благородного воина.

Я поднялся. Нашёл шашку в сугробе. Пальцы онемели, плечо горело, но я сжал рукоять.

— Хочу посмотреть тебе в глаза, когда ты умрёшь, — процедил есаул, криво ухмыльнувшись.

И вновь атаковал.

Удар был страшным. Есаул целился в голову, я едва успел подставить клинок, и его шашка, скользнув по моей, ушла в сторону. Я рванул вперёд, ударил рукоятью в лицо — Дьяков мотнул головой, из разбитой брови потекла кровь.

— Хорошо, — сказал он. — Хорошо, Громов. Так и надо!

Он улыбнулся. Кровь залила глаз, но он продолжал улыбаться звериной, бешеной улыбкой.

— Некуда бежать, Громов.

— А я и не бегу.

Я бросил шашку, тяжелая она, неудобная, не под мою руку.

Дьяков опешил. Замер на секунду — и этого мгновения мне хватило.

Я схватил горсть снега и швырнул в лицо противнику.

— Ах ты сука! — заорал Дьяков, ослепленный. Шашка свистнула впустую.

Я нырнул под его руку, ударил ногой в бедро. Есаул взвыл, рухнул на одно колено, и я, навалившись, прижал его к земле. Выбил шашку.

— Экх! — только и успел выдохнуть Дьяков, пораженный моей прытью.

Я навалился грудью, прижал лезвие своей ножа к горлу противника.

— Всё, — сказал я, тяжело дыша. — Поединок закончился, есаул.

Дьяков замер, даже дышать перестал. Кровь тонкой струйкой стекала из рассеченной брови. Но глаза оставались ясными.

— Закончился, — повторил он хрипло, понимая горькую истину, что проиграл. — Режь, Громов. Ты победил.

Я медлил. Нож в моей руке дрожал.

— Режь, — рявкнул злобно Дьяков. — Чего ждёшь? По условиям — до смерти. Я проиграл. Значит, и мне — смерть.

Казаки молчали.

— Я не убийца, — сказал я тихо.

— Придётся стать, — усмехнулся Дьяков. — Таков бой.

— Не сегодня.

Я убрал нож.

Дьяков медленно поднялся. Пошатнулся — я подхватил его за локоть. Он оттолкнул мою руку.

— Зря, Громов, — сказал он. — Зря ты меня пожалел. Я бы тебя не пожалел.

— Знаю, — ответил я. — Но я — не ты. У нас был уговор. Ты проиграл, исполни свое слово.

— Я проиграл, — не хотя кивнул есаул. — По-честному. Казаки — свидетели. К форту твоему никто не сунется. Моё слово — крепкое.

— Слышали? — крикнул я, обводя взглядом круг. — Есаул признал поражение.

Казаки зашумели. Кто-то выругался, кто-то, наоборот, одобрительно закивал.

— Слышали! — ответил десятник, стоявший ближе всех.

— Тогда расходимся, — сказал я.

Но расходиться было рано.

Из темноты вдруг донеслось ржание коней, скрип полозьев, звяканье оружия.

— Кругом! Кругом становись! Не стрелять — это приказ! Без глупостей!

Казаки зашевелились, заговорили громче.

В свете фонарей из темноты выехали сани. В санях — человек в синей шинели с голубыми петлицами и красным кантом. Чёрная барашковая шапка с кокардой, серебристые погоны с четырьмя звёздочками в ряд. На поясе — шашка в ножнах, в правой руке — револьвер.

Позади саней — ещё четверо дюжих жандармов с винтовками.

Я узнал его. Штаб-ротмистр Ващенков. Тот самый, который допрашивал меня в жандармском управлении. Который строил из себя Шерлока Холмса.

Он спрыгнул в снег, поправил шинель, огляделся.

— Что здесь происходит? — спросил он строго. — Господин Громов, вы ранены? А это… — он взглянул на Дьякова, — это и есть есаул?

— Он самый, — сказал я. — Дьяков, Николай Семёнович.

— Дьяков, — Ващенков кивнул, достал из кармана бумагу. — Есаул Дьяков, вы арестованы. По поручению господина губернского прокурора и на основании ордера судебного следователя Пантелеева. Вам предъявлено обвинение в самоуправстве, разбое и превышении должностных полномочий.

Дьяков молчал. Смотрел на бумагу, на жандармов, на меня.

— Вы пойдёте со мной, — сказал Ващенков. — Без сопротивления. Иначе…

— Иначе? — усмехнулся Дьяков.

— Иначе еще и за неповиновение статью добавим!