Владетель (СИ) - Посняков Андрей - Страница 41

— Я не враг тебе, Дьяков, — сказал я. — Я не пришёл отнимать у тебя землю. Я пришёл работать.

— Работать! — он рассмеялся — невесело, жёстко. — Твоя работа — наша смерть. Потому что, пока ты здесь сидишь, золото моёшь, ты — как кость в горле. Тебя видят другие. И думают: «А что, можно. И Громов смог, и мы сможем». И придут. И пойдут. И не останется земли казачьей. Совсем.

Он замолчал. За окном вновь послышались голоса — перекликались и смеялись казаки.

— Так что, Громов, — Дьяков выпрямился, поправил ворот мундира, — не надейся на подмогу. Форт твой далеко. А казаки мои — здесь. И если ты думаешь, что я боюсь твоих полицейских или твоих циркачей, то ты ошибаешься.

— Я не ошибаюсь, — сказал я. — Я знаю, что ты не боишься. Но ты и не победишь.

— Это мы ещё посмотрим.

Он сделал шаг ко мне. Расстояние между нами сократилось до трёх шагов. Я не отступил. Удивительно, но есаул не боялся оружия в моих руках. Неужели отчаялся настолько, что потерял страх? Если так, то тогда нужно быть предельно осторожным. Такой может и в самоубийственную атаку ринуться.

— Знаешь, Громов, — сказал он вдруг, — а я ведь тебя уважаю. Ты — мужик. С тобой можно говорить по-мужски.

— Ну так и говори.

— Я предлагаю тебе бой, один на один. Здесь и сейчас. Без казаков, без твоих людей, без полиции. Никого. Только ты и я.

— Что за бред? — не выдержал Базиль, делая шаг вперёд. — Александр Андреевич, не слушайте его. Он…

— Заткнись, циркач, — бросил Дьяков, не глядя на него. — Я с твоим хозяином говорю.

Он посмотрел на меня.

— Ну, что скажешь?

— На что спор? — спросил я.

— Если я побеждаю — ты уходишь с амурской земли. Навсегда. Форт мой. Золото моё. Люди твои могут идти с тобой или оставаться — их воля.

— А если я побеждаю? — спросил я.

Дьяков усмехнулся.

— Если ты побеждаешь — я ухожу. В отставку. Подальше отсюда. В Петербург, в Москву — куда глаза глядят. И больше ты меня не увидишь.

— А казаки?

— Казаки уйдут со мной. Все, кто здесь. И больше ни мои, ни чужие к твоему форту не подойдут. Слово казачье.

— А оно чего-то стоит? — спросил Базиль.

Дьяков медленно повернул голову, посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.

— Моё слово, циркач, стоит больше, чем твоя жизнь. Так что помолчи.

Он снова посмотрел на меня.

— Ну, Громов? Идёшь?

Я молчал. Посмотрел на него. На его руки — жилистые, сильные, со следами старых шрамов.

«Силен, собака! Такого не просто будет победить».

— Зачем тебе это? — спросил я. — Ты мог бы просто приказать казакам расстрелять нас.

— Мог бы, — согласился Дьяков. — Но ты — не их добыча. Ты — моя. И я хочу посмотреть тебе в глаза, когда ты поймёшь, что проиграл. Дело чести. Понимаешь?

— Понимаю, — кивнул я.

Есаул сильно потерял в авторитете перед своими казаками, когда прилюдно наехал на мой Форт и потерпел громкое фиаско. Да, расстрелять нас можно было бы, силы не равны. Но это только ухудшило бы и без того пошатнувшийся авторитет вожака. Сейчас с помощью этого поединка он хотел вернуть свое уважение. Поэтому и казаков нагнал сюда, чтобы все видели.

— Александр Андреевич, — сказал Базиль тихо, почти умоляюще, — не надо. Мы выйдем отсюда. Вместе. Я…

— Помолчи, Базиль, — сказал я, не оборачиваясь.

Я снял сюртук, отдал ему. Потом размял шею.

— Нож? — спросил я.

— У каждого по ножу, — сказал Дьяков, доставая из ножен короткий кинжал с тёмной рукоятью. — И шашка. Честный бой. Как казаки бьются.

— У меня нет шашки, — сказал я.

— Возьми у своего человека, — Дьяков кивнул на Базиля. — Я видел, он носит.

Базиль достал свою шашку, протянул мне рукоятью вперёд. Я взял.

— Александр Андреевич, помните чему я вас учил, там, в Форте? Слева, обманка и удар! Вес распределяете равномерно, на замах времени не тратьте. И в ближний бой сильно не заходите, — торопливо зашептал Базиль.

Я кивнул. Потом повернулся к есаулу, спросил:

— До первой крови?

Дьяков покачал головой.

— До смерти, Громов. Потому что один из нас сегодня должен уйти. А другой — остаться. Так решила судьба. Ну так что, согласен?

А вот такого поворота я не ожидал.

— До смерти⁈ Ты что, на преступление меня толкаешь?

Есаул рассмеялся.

— Слишком ты самоуверенный, барин. Думаешь победишь меня? Это вряд ли. Ну так что ответишь? Али струсил?

Вот ведь черт косматый! Подловил. Отступать было некуда.

— Согласен, — сказал я. — Но с одним условием.

Дьяков не успел улыбнуться.

— С каким?

— Мы будем драться при твоих казаках. При всех. И ты при них повторишь свои условия.

Лицо есаула вытянулось.

— Зачем? — растеряно спросил он.

— Затем, — сказал я, не отводя взгляда, — чтобы твои люди слышали. Чтобы они знали: если ты проиграешь — то они уйдут. И никто, слышишь, никто больше не посмеет сунуться в мой форт.

— А если я выиграю? — тихо спросил Дьяков.

— Я сам прикажу своим людям сдать оружие. И форт перейдёт тебе. При всех. При твоих казаках. И при моих.

— Ты с ума сошёл, — сказал Базиль за моей спиной. — Александр Андреевич, это… безумие!

Дьяков молчал. Смотрел на меня. В его глазах — тяжёлая, мутная работа. Он понимал, что я делаю. Он понимал, что если откажется — потеряет лицо перед казаками. Скажут: «Есаул наш струсил, купца побоялся». А если согласится — поставит на кон всё. Не только свою жизнь, но свою репутацию.

— Боишься, Громов? — спросил он, пытаясь взять инициативу.

— Ты будешь продолжать идиотские вопросы задавать или ответишь наконец? Согласен?

Он вздрогнул, как от пощёчины.

— Хорошо, — ответил есаул глухо. — Будь по-твоему. Ступай во двор. Я сейчас выйду.

— Нет, — сказал я. — Мы выйдем вместе. И ты объявишь своим людям. При мне.

Дьяков усмехнулся — но усмешка вышла кислой.

— Не доверяешь, Громов?

— А ты бы на моём месте доверял?

Он помолчал. Потом кивнул.

— Идём.

Дверь распахнулась. Морозный воздух ударил в лицо, обжёг лёгкие. Во дворе, у крыльца, стояли казаки — две дюжины, не меньше. В синих чекменях, в папахах, с шашками на боку. Кто-то держал лошадей под уздцы, кто-то просто стоял, опершись на винтовки. В свете фонарей их лица казались высеченными из камня.

«Сильная армия, ничего не скажешь. Такую ораву просто так не победим».

Базиль едва слышно присвистнул. Кажется, он только теперь осознал масштаб ситуации и то, что у меня на самом деле не было выбора насчет драки. А так хоть время можно оттянуть, пока другой план не придумаем.

Увидев Дьякова, казаки замерли. А увидели меня — напряглись. Руки потянулись к оружию.

— Спокойно! — рявкнул есаул, поднимая руку. — Никому не стрелять. Это приказ.

Казаки замерли, но не расслабились. Я почувствовал на себе десятки глаз — злых и настороженных.

Из дома вышли Базиль, Рино, полицейские. Лулу и Пелагею оставили в комнате — нечего им на морозе стоять.

Дьяков поднялся на крыльцо, повернулся к казакам.

— Казаки! — голос его прозвучал гулко, раскатисто, как выстрел. — Слушай мою команду!

Станица замерла.

— Сегодня я, есаул Амурского казачьего войска Дьяков, бьюсь с купцом Громовым. Один на один. На шашках и ножах. До смерти.

По рядам прошёл шум. Казаки переглядывались, кто-то выругался, кто-то перекрестился. Полицейский, стоящи позади, начал что-то бубнить, но кто-то из казаков ткнул ему в бок гардой шашки и тот сразу же затих.

— Если я проиграю, — голос Дьякова чуть дрогнул, но он взял себя в руки, — то мы уходим с этой земли. Навсегда. Никто из вас — слышите, никто! — не имеет права возвращаться к форту Громова и трогать его людей. Клянусь крестом и казачьей честью.

Тишина стала звенящей.

— А если мы победим? — крикнул кто-то из задних рядов.

Дьяков обернулся на меня.

— Тогда, — сказал я, выходя вперёд, — форт переходит к есаулу.

Казаки зашумели громче. Кто-то одобрительно хмыкнул, кто-то, наоборот, засомневался.