Владетель (СИ) - Посняков Андрей - Страница 13

Наша баржа — та самая, «Удалой», — стояла у дебаркадера, готовая к отплытию.

С баржи высыпали матросы — четверо здоровенных мужиков, с которыми я договорился ещё утром. Они поглядели на пушку, почесали затылки, но от работы не отказались — за полтину на брата можно и чугун таскать.

— Эх, была не была! — сказал старший, рослый детина с обветренным лицом. — Навались, братцы!

Мы подвели телегу вплотную к трапу, уложили на доски пару брёвен, чтобы скатывать ствол. Михаил командовал, размахивая руками: «Правей! Правей! Теперь левее! Осторожно, не урони!». Пушка, скрежеща, поползла вверх. В какой-то момент она замерла, накренилась, и я, сам не знаю как, подставил плечо, упёрся в казённую часть, пытаясь удержать равновесие.

— Тяни! — заорал я не своим голосом.

Матросы рванули, пушка въехала на трап, покатилась вниз по настилу и с глухим грохотом рухнула на палубу. Баржа качнулась.

Мы закрепили ствол канатами, чтобы не катался по палубе во время пути.

— Всё, — сказал я. — Можно отчаливать.

Паровую машину строили мы пять дней.

Пять дней ада, споров и ругани, которая иногда переходила в драку, но всякий раз затихала, когда кто-нибудь кричал: «Мужики, ну что вы? Для общего дела же делаем, чтобы самим не работать!». Такой довод действовал безотказно.

Сначала установили фундамент. Четыре каменные глыбы, каждая весом с доброго быка, громыхали на телеге так, что лошадь храпела и косилась. Их нашли и отобрали по форме и размеру в ближайшем овраге. Мужики сгрудились вокруг, разглядывали. Грива похлопал по одной.

— Хороша, — сказал он одобрительно.

— Нести бы не надорваться, — буркнул Федот.

К полудню все четыре стояли на площадке — ровно, как солдаты на плацу. Михаил ходил вокруг, прикладывал уровень, довольно кивал.

— В самый раз, — сказал он. — Завтра начнём ставить.

Назавтра пошёл дождь.

Не ливень, но мерзкая, мелкая морось. Земля быстро раскисла, превратилась в месиво. Первая тумба заметно просела.

— Так не пойдёт, — сказал Михаил, вытирая очки о рубаху. — Грунт сел. Всё поплывёт.

И растерялся, не зная как быть.

«Молодой еще, — улыбнулся я. — Теряется. Ума хватает, а вот практики…»

— Сваи надо бить, — подсказал я. — Брёвна в землю, чтобы держали. Иначе через месяц машина на боку стоять будет.

Мужики, услышав про сваи, загудели.

— Опять барин чудит, — проворчал Федот, сплюнув. — Сваи ему, понимаешь. Мы и так по грудь в грязи.

— Промокли уже, — поддержал Грива. — Не ровён час, кто свалится.

— Свалить можешь, если не сделаем, — жёстко сказал я. — Машина — тонна железа. Если что случится, мало никому не покажется.

— А ты, Федот, — добавил Степан, — не ной. Барин сказал — значит, надо.

Федот буркнул, но спорить не стал.

Брёвна для свай нарубили в лесу. Отобрали сосны, прямые, смолистые — то, что надо. Таскали их на себе: по двое берут комель, по двое — вершину, идут, увязая в грязи. Без мата не обходилось, но тащили.

Бить сваи оказалось ещё тяжелей. Вкопали, приставили к ним верхние концы, и начали: четверо сверху набрасывают бревно-бабу, двое внизу держат. Гул стоит — бух, бух, бух. Земля дрожит. Грязь разлетается во все стороны.

Михаил принялся ходить между сваями, проверяя, не ушли ли в сторону.

— Глубже! Ещё! Стой! В самый раз! Переходим на другую.

К вечеру первого дня вбили только половину. У Гривы сорвало спину — он лежал на нарах, стонал, пока Решников вправлял позвонки. Федот натёр ладони до мозолей, но не бросил — работал, стиснув зубы.

— Завтра добьём, — сказал я.

— Сегодня бы закончить, — буркнул Степан. — Нечего растягивать. И так много времени потеряли.

К вечеру дождь закончился, разветрило. Стало гораздо легче работать.

В темноте, при свете фонарей, вбили ещё три сваи. Последнюю — уже почти без сил, на упрямстве.

Наутро грунт под тумбами держал. Михаил проверил уровнем, приложил ещё раз — ровно.

— Годится, — одобрил он.

Я глянул на мужиков. Сидят на брёвнах, хмурые, грязные, с мокрыми портянками. Грива спину держит рукой, Федот на перевязанные ладони дует.

— Сделали, — буркнул Федот. — Теперь не сядет?

— Теперь не сядет, — ответил Михаил.

— Дай-то бог, — вздохнул Грива и, осторожно разгибаясь, пошёл к избе.

Жить ему оставалось полтора дня…

После фундамента приступили к более тонкому мастерству — установке оборудования. Сначала решили поставить котёл.

Бочка оказалась тонковатой. Михаил настоял на том, чтобы обложить её кирпичом, а сверху обвязать железными полосами.

— Если взорвётся — кирпич примет удар, — объяснил он мужикам. — Не так страшно.

Кирпичи для обкладки жгли тут же, в самодельной печи. Ли Вэй прислал двух своих людей — они умели класть ровно, без наклонов, как учили в Китае. Все-таки Великую Китайскую стену предки их построили, до сих пор стоит! Уж в кладке что-то да понимают!

На третий день котёл стоял на месте, обложенный красным, ещё тёплым кирпичом, и сверху — четыре железные полосы, стянутые на болтах.

— Похоже на тюремную камеру, — заметил Базиль, когда закончили. — Приходилось в похожей бывать.

— Главное, чтобы выдержало, — ответил я.

Цилиндр пришёл с баржей на четвёртый день. Старая пушка — вычищенная изнутри, обточенная снаружи — выглядела как новенькая.

— Проверим, — сказал инженер, когда пушку поставили на тумбы. Он вынул из кармана шнур с грузилом, опустил внутрь. Шнур пошёл ровно. — Поршень должен сесть плотно. Без зазора.

Поршень сделали здесь же, в кузнице. Чугунный диск, обточенный на точиле, обмотанный промасленной паклей. Шток — железный прут, приклёпанный к диску. Всё вместе весило пуда два, и поднимать его приходилось вдвоем.

Пятого дня, к вечеру, наконец всё было готово.

Котёл стоял на кирпичах, обложенный со всех сторон, с притёртой крышкой и трубой, уходящей в небо. Цилиндр — бывшая пушка — возвышался над ним на чугунных опорах. Поршень со штоком был вставлен внутрь и ходил легко, почти без зазора. Пест — тяжёлый, чёрный, сделанный из рельсы, — висел на верёвке, прицепленной к верхнему концу штока.

Михаил обошёл конструкцию, заглянул под каждый болт, потрогал каждую стяжку.

— Воды налили?

— Налили, — ответил Степан.

— Дрова есть?

— Есть.

— Уголь?

— Есть.

Михаил поднял голову. Солнце уже садилось за сопки, и длинные тени ложились на землю, делая машину похожей на странного, присевшего на корточки зверя.

— Пробуем? — спросил я.

— Нет, — ответил инженер. — Завтра.

— Почему завтра?

Он посмотрел на меня, и я увидел в его глазах то, что раньше видел редко: страх.

— Потому что если что-то пойдёт не так, нам нужно будет чинить при свете, — сказал он. — А ночью, с фонарями… мы не успеем. Или поранимся.

Я хотел возразить, но не стал. Он был прав.

— Хорошо, — сказал я. — Завтра.

Я обернулся к мужикам. Они стояли вокруг, молчаливые, вымазанные в мазуте и глине. Кто-то курил, кто-то просто смотрел.

— Слышали? — спросил я. — Завтра в обед.

— Слышали, — ответил за всех Степан. — Завтра так завтра.

— А сейчас — ужин и спать. Утром ничего без моего ведома не трогать.

— А кто сторожить будет? — спросил Федот.

— Я, — ответил я. — И Михаил Игнатьевич. Мы и посторожим.

Мужики разошлись не сразу. Ещё долго стояли, переговаривались, смотрели на машину, на котёл, на пест, который висел в воздухе, как гильотина.

Михаил сидел на бревне у котла, подперев голову руками. Я сел рядом. Мы молчали долго, глядя, как темнеет небо и зажигаются первые звёзды.

— Боишься? — спросил я наконец.

— До чёртиков, — ответил он.

— Я тоже.

Мы помолчали ещё.

— Знаешь, Александр Андреевич, — сказал он, не поднимая головы, — если это сработает… если мы действительно заставим пар поднимать этот чугунный кусок рельса… это будет чудо.