Княгиня-служанка. Берегиня рода (СИ) - Семина Дия - Страница 9

Петушка сцапала Матрёна, мне подмигнула и за собой на улицу вытянула, мол нечего мужское смущать, а то ишь, как раскраснелся рожей, это она мне уж после, хихикая, прошептала, старуха, а туда же.

Не скажи я про мужа, то она бы меня уже сегодня замуж отдала бы. И что они все так со мной, найти бы зеркальце, хоть понять, как выгляжу. И чего этот купец так расщедрился, видать есть на что посмотреть, даже затрапезный вид не отпугивает от меня мужские взгляды. Но теперь иду и по сторонам сморю мало, чтобы не привлекать ненужное внимание прохожих. Но в душе утвердилось соображение, что сёстры-близнецы оттого и ненавидят Василису, что она миловидная, а они-то две дебелых дурынды, да с тощими хвостиками вместо кос, им-то есть на что обижаться.

Зависть — худшее зло…

Стоило подумать так, как в памяти вспыхнуло то, что давно бы надо было припомнить…

Поважнее сестёр есть мысли, кои надо бы хорошенько обдумать, например, как так получилось, что я внезапно померла? Только сейчас эта ужасная мысль меня ошпарила, а всё потому, что мы прошли мимо похоронной лавки, и моё сердечко тотчас сжалось от ужаса.

Я же за князя вышла замуж, да не просто так, посильнее нашего роды есть в княжестве, и многие хотели за него отдать своих дочерей. Да только у нас брачная метка появилась, а всё потому, что у меня силы спящие обнаружились для меня неподвластные, но сыну я всё своё наследие отдала, и об этом никто, кроме мужа не знает, сие тайна великая. Став княжной, врагов себе нажила столько, что и не перечесть. И некоторые мне не стесняясь, угрожали. Посчитали, что я ведьминским приворотом метку зажгла, и доказать обратное для упёртых людей — дело бесполезное и на провал обречённое. Они всё равно все считали меня нечистой на руку, а попросту ведьмой.

А теперь, выходит, что угрозы исполнили. Вспомнить бы, как и кто такое зло сотворил, или догадаться, будь я ведьмой, ничего со мной они сделать не смогли бы. Вот оно и доказательство. Только некому его теперь предъявить.

— Опять ты застыла, пойдём в трактире брюшко порадуем. А после тебе для рукоделия всё купим. Пойдём…

Она утянула меня туда, откуда так вкусно пахнет свежим хлебом, и правда брюшко истосковалось по вкусной еде. На полкопейки набрали себе блинов, взвара и пристроились на выходе, к счастью, теперь на нас никто внимания не обращает, за всеми столами оживлённо разговаривают. И вдруг начинаю слышать одно слово, часто повторяющееся: «Юродивая!»

Матрёна тоже расслышала и так на меня посмотрела, что стало совершенно неуютно.

— Я не юродивая, просто в свите князя заприметила мужа. Он меня бросил…

— Ну да, ну да… На юродивую ты и непохожа. Те всегда дурочки. А ты только временами. Жуй быстрее, надо бы тебя работой снарядить. И свечей купить, вышивать во тьме не сподручно, испортишь работу, а нам такое не надобно.

Мы уже вышли на улицу, осмотрелись и неспешно побрели в сторону суконных рядов. После сытного обеда напала ленца, солнышко разморило. И я бы завтра снова попросилась с Матрёной на рынок, здесь сытнее, теплее и веселее. А в лачуге за вышивкой сидеть — дело нудное, и там меня точно мысли тревожные одолеют. Буду вспоминать, как вышивала, будучи княгиней, да слёзы лить.

Хотела было попросить, здесь мне на три недели княжеского траура работу подыскать, а уж потом и во дворец.

Но внезапно услышала знакомые голоса. Сёстры Евдокия и Марина со своей матушкой, не стесняясь прохожих, громко припираются, ищут себе новое платье или отрез…

Вот почему мне лучше сидеть в лачуге, от греха подальше. Теперь я подхватила под руку старушку и втянула её в первую же суконную лавку, чтобы скрыться от злыдней, и не получить от них за всё, и за дыру в подоле, и за кражу ножниц с нитками.

Людные места для меня опасны, вот что надо уяснить: сесть тихо мышкой и не высовываться до поры до времени.

— Да куда ж ты, окаянная, меня. Чуть о порог не запнулась, чёрта увидела? — Матрёна рассердилась на мою поспешность, но руку выдернула только в лавке. И легонько меня толкнула в бок, чтобы я порядки-то не нарушала, она сейчас главная.

— Не одного, а троих. Но дело прошлое…

— Так признайся, ты какую-то подлость совершила? Тебя за преступленье, часом, не ищут? — она сгорбилась, подступила ко мне и начала ворчать, да так, что оторопь взяла. Она же меня может прямо сейчас здесь и бросить, откреститься, как от зла и уйти. И куда мне тогда? Сразу во дворец или по лавкам работу искать?

Иду на попятную, пытаюсь теперь дело вывернуть и обелиться в глазах подозрительной старухи. Пытаюсь говорить, чуть проще, получается с трудом, но я стараюсь:

— Не серчай, старая, я чутка служила в одном доме, по-родственному, но там как глава дома помер, мой дальний-дальний сродственник, так меня и невзлюбили. Не платили, не кормили, да украла, но только ножницы. И вот пошла в город мужа искать, а то он-то думает, что у меня всё хорошо, а оно всё плохо, хуже некуда.

Прошептала дрогнувшим голоском, чтобы вызвать в старухе хоть толику жалости, сама небось в молодости тоже оторвой была, а теперь смотрите, прям законница. Смотрит как княжеский воевода, да также сурово выговаривает:

— Ой, не верю я твоим наговорам, мутная ты как вода в болоте, недоговариваешь. Ежели на нас какую-то гадость навлечёшь, вот с тех мостков-то наших в реку и брошу, да бугром притоплю.

— Я вскорости уйду наниматься во дворец, и все свои проблемы заберу, не стоит вам волноваться, но за приют благодарствую.

Вот так, внезапно между нами возникла первая неприятная заминка, и Матрёну понять можно, и тайн своих раскрывать я не намерена. И мои недоговоры, да молчание уже сейчас её раздражают.

— Сударыни, милости просим, — дождавшись, когда мы нашипимся друг на друга, торговец решил, что пора бы нам делом заняться. — Товары всё покажу, что вас интересует?

— Не в эту лавку я собиралась зайти, да вот внучка упрямая коза втолкнула, ну давай, показывай, что у тебя есть для вышивания, — в лавке бакалейщика старуха вела себя куда как спокойнее, а теперь то ли наша ссора, то ли недоверие к незнакомому торговцу придало ей гонору. Без заискивания, как боярская служанка, ответила и встала в горделивую позу, позволяя себя удивить.

Вздыхаю и пытаюсь добавить миролюбивости в возможную сделку, а то деньги-то платить Матрёне, а я только выбрать, да самое лучшее.

— Пяльцы среднего размера, иглы острые, штуки три хотя бы, нитки цветные. И ткань белую, нежную, чтобы для платочков подошла. Вот примерно такой отрез, будьте любезны показать.

— Ну-с, сударыни, с этого и надо было начинать. У меня всё самое лучшее, не стоит вам серчать. Сама судьба вас привела в мою лавку. Начнём, пожалуй, с игл, вот здесь у меня пять видов, короткие, толстые, носки штопать, средние, для шитья, и вот тонкие для вышивки, острые, и ушко большое, очень удобные.

— Возьму вот эту, эту, и эту, — показываю пальчиком какие приглянулись, а Матрёна тоже нос свой сунула, но не упустила шанса проворчать.

— Возьмёт она, а платить, кто будет? Ценой-то поинтересуйся, откуда ты свалилась на мою голову, горюшко.

— Цена как на всём рынке. По копейке!

— Дорого!

— Две копейки за три! — продавец вошёл в раж.

— Четыре за две копейки, но это при том, что ещё остальное понравится. Показывай дальше.

Гонору нашей Матрёне незанимать, уж торговаться она оказалась мастер. И пяльцы я выбрала, а она сторговала, и в ткани продавец уступил. А на нитках упёрся.

— Цветные нитки, помилуйте, красители заморские, цвета яркие…

— А не красят? Потом-то постиравши, не будет пятен на ткани? Нам самое лучшее.

— Помилуйте. Шёлк натуральный, уже стираные, сушенные на ветру и крепкие, лучшие нитки, не лён какой-то.

Пришлось мне вступиться за продавца:

— Я эти нити знаю, они действительно очень ценные и не тускнеют. Если можно, то вот эти четыре мотка, для начала, — мой спокойный голос не подействовал, и Матрёна всё равно выторговала полкопейки. Из принципа она, видимо, так редко покупает столь значимые вещи, что решила торговаться до победного, чтобы уж не отступать и не сдаваться.