Ледяной змей - Дьякова Виктория Борисовна - Страница 1

© Дьякова В.Б., 2026

© ООО «Издательство „Вече“», оформление, 2026

Самым радостным воспоминанием ее детства был светло-серый лабрадор по кличке Гриша. Он первым подбежал к ней, весело помахивая хвостом, когда она испуганной пятилетней девочкой впервые переступила порог своего нового дома – трехкомнатной квартиры на шестом этаже длинного кирпичного дома, построенного еще в советское время по экспериментальному проекту какого-то архитектора.

Он сразу принял ее, обнюхав, и уткнулся ей в колени прохладным черным носом. Девочка робко погладила его жестковатую шерсть между ушами. Гришу совершенно не смущало, что кожа на руке его новой подруги была не светлого цвета, как у его хозяев, а коричневатой с золотистым оттенком. Ведь, как непрестанно твердила вечно всем недовольная уборщица в детском доме тетя Нюра, начинавшая спозаранок драить выложенные бордовым кафелем полы лысой по краям шваброй: «Папаша-то твой был сущая головешка, черный, а мать – алкоголичка, так что с тебя взять-то?!»

Другие дети, их было трое у приемных родителей, – два мальчика и девочка, – смотрели на нее явно озадаченно, как будто прикидывали, насколько теперь, с появлением этой «черной», ухудшится их положение и как сделать так, чтобы хуже стало ей, а не им. Но Гриша ничего не прикидывал, он искренне, от всего своего собачьего сердца ликовал, что у него появилась новая подруга, и теперь станет еще веселее.

Приемные родители – властная мать и измученный вечным безденежьем отец – постоянной работы не имели. Жили на социальные пособия, что полагалось от государства за детей, и временные подработки. Своих детей у них было двое – два мальчика, а девочки – удочеренные. Когда-то, как говорили, у отца был бизнес, и на заработанные деньги семья приобрела эту квартиру. Но потом все прогорело, а нового прибыльного дела устроить не удалось.

В тесной детской царила напряженная, даже враждебная, обстановка. Конкурировали за все – за ручки, карандаши, не говоря уже о чем-то более серьезном. Доставалось и Грише. Братья и сестра не могли простить ему, что именно ее он любил больше остальных и открыто выражал свою привязанность.

Летом, закрывшись на балконе, они частенько сидели вдвоем и смотрели, как отец удит рыбу на речке, протекавшей неподалеку. Этих тощих плотвичек и окуньков, поджаренных или сваренных в жидком супе, им предстояло есть на обед.

Когда она стала постарше и ей разрешили гулять с Гришей, они подолгу бродили по округе, сидели у речки, играли в мяч. Гриша всегда провожал ее до двери, когда она уходила в школу, и встречал. Они были почти ровесники, но она не понимала, как коротка собачья жизнь по сравнению с ее собственной.

Когда ей исполнилось тринадцать лет, а Грише четырнадцать, ее лучший друг заболел. У родителей не было денег на ветеринара. Гриша лежал в коридоре – он уже не мог вставать. Она ухаживала за ним, стараясь не отчаиваться. Она не верила, что он уйдет, по-детски еще не осознавая неизбежность смерти. Она умоляла родителей хоть что-то сделать. Но мать только раздраженно отмахивалась, отец же виновато отводил глаза, гладил ее по голове и, по обыкновению, молчал. Он тоже любил Гришу и, конечно, понимал то, что она не понимала.

Братья и сестра ехидничали с беспощадностью, свойственной подросткам, что скоро она останется одна и «ее теленок сдохнет», забыв напрочь, что когда-то, когда Гриша был еще щенком, у родителей был бизнес и деньги, они наперегонки меняли его «детские» пеленки и спорили, кто первым поведет любимца на прогулке.

Теперь же они безжалостно пинали дряблое тело старой собаки – у Гриши отказали задние ноги. А она терпеливо, вытирая слезы, одна меняла тряпки, на которых он лежал, – на пеленки мать денег не дала, убирала рвоту, с ложки кормила бульоном с мелко покрошенной рыбой – собственный обед, и, усевшись на пол и положив голову умирающей собаки себе на колени, рассказывала Грише, как он поправится и они обязательно будут гулять у речки. И сама верила, верила, что так и будет. Но Гриша умер. Правда, как будто в благодарность ей, он ушел тихо, не потревожив ее, когда она задремала на стуле под утро после бессонной ночи – точно заснул навсегда. Она же, проснувшись, трясла его уже безжизненное тело, кричала и плакала, не в силах смириться с постигшим ее горем.

Отец, не выдержав, схватил ее в охапку, прижал к себе, едва ли не впервые за все годы их совместной жизни, показав открыто, что она ему небезразлична. Вместе они плакали. А потом отец пошел в машину, принес старый плед, которым закрывали сиденья, завернул в него тело Гриши, и они вдвоем отвезли мертвую собаку в лес, где похоронили. Мать кричала вдогонку, что плед еще пригодится. Но отец не послушал ее, чуть ли тоже не в первый раз на ее памяти. Они долго сидели вдвоем у свежей могилки. Отец молча курил. Она плакала. Потом он положил ей руку на плечо и негромко сказал;

– Прости, я не смогу купить другого щенка. Ты знаешь, они дорого стоят. Но ты хорошо танцуешь. Когда-нибудь ты купишь себе такую собаку. И тогда Гриша вернется к тебе. Он снова будет рядом. Не плачь.

Нельзя сказать, что родители относились к ней плохо – вовсе нет. Кормили, одевали, насколько позволяли их доходы. Проверяли уроки. Водили в кружки в Доме детского творчества – правда, если они были бесплатные. Именно там ее увидела преподаватель танцев Алла Белякова и пригласила к себе в группу. Бывшую балерину Мариинского театра привлекли тоненькая фигурка чернокожей девочки и ее грациозная походка, похожая на неторопливые движения хищника в джунглях. Кружок был платный. Мать сразу сказала учительнице, что платить нечем, мол, еле-еле сводим концы с концами. «Пусть ходит так, – согласилась Белякова, – бесплатно. У ребенка большой потенциал».

О! Это были самые счастливые дни недели – вторник и пятница, – когда она приходила на занятия к Беляковой. И пусть ее балетную пачку мать сшила ночью из старой тюлевой занавески и она заметно отличалась от щегольских обновок ее согруппниц, пусть балетные туфельки были потертые – Белякова одолжила их для нее у какой-то своей знакомой, танцевала она лучше всех. И души не чаяла в преподавательнице. Другие девочки на нее злились, ревновали. Они говорили о Беляковой, что та и сама не умеет толком танцевать, что за годы, проведенные в Мариинском театре, ее лучшая роль – это партия старшей Мыши в «Щелкунчике» – видимо, повторяли то, что дома на кухне говорили родители, – но она им не верила.

Время показало, что она была права. Именно Белякова после нескольких лет занятий, решив, что сама уже больше ничего не может дать воспитаннице, рекомендовала ее своей подруге, возглавлявшей известный в городе профессиональный танцевальный коллектив. А там на одном из выступлений ее увидел Вадик Красовский – хозяин модельного агентства. И пригласил к себе работать. С первых гонораров она сняла себе квартиру и съехала от родителей. И конечно, купила щенка лабрадора – как мечтала. Она назвала его Гришей. Хотя ей и говорили, что нельзя называть новую собаку именем умершей. Она не верила в приметы. Она очень хотела, чтобы Гриша снова был с ней.

Когда она упала на асфальт, перевернувшись через низкую решетку, огораживающую балкон в ее квартире на восьмом этаже в элитном комплексе в центре Петербурга, она еще несколько секунд видела над собой небо, ставшее вдруг темно-синим, как чернила в гелевой ручке у ее соседки по парте, которой она так завидовала в детстве. Она еще слышала испуганный женский крик где-то наверху – это выглянула в окно на шум какая-то жительница с этажей пониже. Большая светлая собака, наклонившись, приблизила свою морду к ее лицу – она заслонила собой все, только кусочек голубоватого облака можно было различить за ее крупным телом. Ей показалось, она чувствует ее дыхание на своем лице. Был ли это ее новый питомец, выбежавший из квартиры к упавшей хозяйке, или ее старый друг Гриша, спустившийся с радуги, она понять не успела – все померкло.