Прапорщик 1914: Галиция (СИ) - Тереньтьев Михаил - Страница 17

Он повёл перчаткой вокруг — на стопки папок, на разостланную карту, на стрекочущую за перегородкой машинку — и обвёл этот тёплый бумажный мир ленивым, хозяйским движением, будто всё тут было его законной вотчиной.

— В разумном плане. В предусмотрительном распоряжении. В верной бумаге. Шесть удальцов сходили ночью на хутор — честь им, поклон. Но кто измыслил поиск? Кто указал на хутор? Кто наметил, чего там добывать? Штаб. А вы — исполнили. Доблестно, не спорю. Исполнитель — но не более.

Я молчал. Я эту песню знал до последней её ноты. Сам, бывало, слыхал её в тёплых конторах прошлой моей жизни, из уст таких же гладких людей: идею-де подал я, а вы лишь руками поработали, оттого и слава моя, а вам — спасибо да по головке погладим. Только там делили выдуманные заслуги в выдуманных бумагах, и грош им была цена. А тут гладкий этот человек делил мою ночь на броде, моих шестерых живых, мою гранату в погреб — и расчёт мой, выношенный на холодной земле, приписывал своему тёплому перу; и выходило по его, что я будто при нём состоял, под рукой бегал.

— План тот, ваше благородие, — сказал я наконец, тихо, — я на земляном полу прутиками раскладывал. В риге. При огарке. И людей по нему вёл сам. Штаб про мой план узнал, когда я язык приволок.

Я говорил, а сам глядел на него и видел: не врага вижу перед собой, а мастера, в своём ремесле такого же, каким был я в своём. Он не лгал в открытую — это грубо, за это и спросишь. Он чуть смещал. Слово тут, оборот там, ударение этак, — и выходило вроде бы и правда, а по существу подмена, и не подкопаешься, не ухватишь за руку. Я эту работу знал. Сам ею кормился когда-то, в той тёплой жизни, среди гладких людей. И оттого злость моя была не на одного его, а и на это знакомое до тошноты ремесло, против которого — я уже понимал — нет у меня в руках ничего, кроме голых прутиков да правды, а её, как он верно подметил, к делу не подошьёшь.

А приметив, что он на свою же гладкость нет-нет да и оглянется — лишний раз огладит перчатку, лишний раз поправит и без того ровную фразу, — я и другое понял, мельком, ещё не зная толком, к чему. Чтоб отмахнуться от соринки, целой реляции не переписывают. Соринку сдувают. А он сел и переписал — старательно, по слову, чтоб меня в ней не осталось. Над пустым местом так не корпят. Костяшки на правой руке потёрлись одна о другую — сами, помимо меня. Я их унял.

— Вот видите. — Вельяминов улыбнулся шире, и за этой улыбкой, как и тогда, не было ничего — ставня, прикрывшая пустую бойницу. — «Раскладывал прутиками». Прелестно. По-крестьянски, от сердца. — Он не повысил голоса, не нахмурился; он и спорить не думал — он наставлял, снисходительно, как наставляют способного, но дерзкого подчинённого. — Прутики, прапорщик, к делу не подошьёшь, верно вы сказали. А бумагу — подошьёшь. И останется на веки вечные то, что в бумаге, а не то, что на полу в риге. Так уж заведено. Не нами с вами.

Окунев шагнул было вперёд, хотел сказать что-то резкое — я приметил, как заиграл у него желвак под скулой, — но Вельяминов мягко поднял ладонь в палевой перчатке, не дав ему слова.

— Подполковник, голубчик, не горячитесь. Вам это не к лицу и не на пользу. — Тут он улыбнулся по-настоящему, одними глазами, холодно и довольно, и улыбка эта предназначалась уже одному Окуневу, не мне. — Мы ведь с вами, кажется, давно усвоили, как делаются дела. Вы своё пишете, я своё. Только моё ложится сверху. И всегда будет ложиться сверху, покуда мы оба на службе. Это, знаете ли, не злоба. Это порядок.

Порядок. Я запомнил слово.

Он надел фуражку, кивнул нам обоим — снисходительно, как кивают швейцару у подъезда, — и пошёл к двери, унося с собою запах хорошего одеколона и ту ровную, ничем не прошибаемую уверенность человека, за которым стоят чин, связи, родня и вся громада канцелярии. У самой двери приостановился, обернулся вполоборота.

— Да, прапорщик. Чтоб не было меж нами недоразумений. На хутор ходили вы, этого я не отрицаю. А штаб определил цель и придал вашему частному успеху значение для всей дивизии. Каждый исполнил свою часть работы. Вы и впредь воюйте так же доблестно, а мы уж постараемся придать вашим успехам надлежащий смысл.

И вышел, не дожидаясь ответа, — будто ответа тут и быть не могло.

Своих я застал у скупого костра. Огонь горел низко, на сырых сучьях, больше чадил, чем грел; над углями висел закопчённый котелок, и в нём что-то лениво булькало — кашица с салом, — и пахло дымом, мокрой шинелью да подгорелым пшеном. Сорока, завидя меня, поднял голову, поглядел внимательно — старый солдат всякое начальство по лицу читает — и расспрашивать не стал, только подвинулся на бревне, дав мне место. Я сел, протянул к огню озябшие, негнущиеся руки, и от мокрых рукавов сразу пошёл пар. Спросить он не спросил, а понял.

— Что, вашбродие, — подал всё ж голос Сорока, набивая трубку, — наверху-то нас, поди, чествуют за хутор? Языка такого жирного приволокли.

— Чествуют, Лукич, — сказал я. — Да всё больше штаб себя самого. Нам с тобой досталось — «при содействии».

Сорока крякнул в усы, раскурил трубку, пыхнул дымком и поглядел в огонь философски, как глядел он на всё, что выше его понимания и власти.

— А-а, — протянул он. — Бывает. Я под Мукденом тоже раз сопку взял — вдесятером, ночью, по-тихому. А в приказе вышло — взял её, вишь, господин подполковник Зубатов, который в ту ночь от нас за три версты в фанзе спал да чаи гонял. Сопка наша, а Анну ему на шею. Так оно, вашбродие, искони и ведётся: кто лезет — тому шишки, кто пишет — тому шашки. Не нами заведено, не нам и менять.

— Не нами, — согласился я.

И замолчали мы, глядя в скудный огонь. Сорока выбил трубку о каблук, сунул её в карман и подбросил в костёр последнее припасённое полешко. Огонь подобрался, осветил на миг усталые наши лица — и снова осел в темноту, к тем же скудным углям.

Против гладкого пера у меня было одно оружие — дело; и дело не заставило себя ждать.

Назавтра после того костра, чуть свет, прискакал от Окунева ординарец, и шёл я к подполковнику уже не благодушествовать, как накануне, а под лай дальней канонады — не одиночной, как ещё вечор, а валом идущей, без передыху. За ночь на фронте что-то переменилось, и переменилось крупно: гул на западе стоял теперь не очаговый, не заслонный, а ровный, тяжкий, сплошной — так стоит он лишь тогда, когда идёт большая, не на одну роту считанная работа, и от этого ровного гула привычно подбиралось нутро. Узлов и имён того, что начиналось, я не знал, да и откуда было знать слепому, как все, у кого ни карты под рукой, ни вести сверху, а одна своя пядь земли да свой клочок неба над ней. Знал только по приметам, какие читаются и без бумаги: по дальним дымам, медленно встающим над западным окоёмом, по бегущим в тыл порожним подводам и встречным, гружёным доверху снарядами, по тому, как переменился самый воздух дороги. Началось большое дело, и нас в него потащит, и потащит скоро.

Дорогой я приглядывался к этому делу профессиональным глазом, тем глазом, что за войну выучился читать чужой замысел по одной лишь суете обозов. И замах у этого дела был широкий — это читалось сразу, с первого взгляда на дорогу. Не та была суета, что подымается вокруг малой стычки за единый хутор, где всё помещается в полверсты да в один бинокль и где к полудню уже видно, чем кончилось: тут двигались крупно, не на роту и не на батальон. Шла на запад артиллерия, шла кавалерия, тянулись колонны, и в той встречной толчее, в перекрёстном движении подвод, орудий, верховых, в дальнем неутихающем гуле был размах большого сражения — какое не вмещается в одни глаза и которого участник свой клочок видит, а целого охватить не может. Где-то там, на западе, под Городком ли, под иным ли местом, имени которого я не знал, наши ломили австрийца валом, по всему фронту. А нам, малой сошке, в этом валу выпадала своя пядь — высота над лощиной; и пяди этой с меня было довольно по горло.