Прапорщик 1914: Галиция (СИ) - Тереньтьев Михаил - Страница 16

То есть имя моё там стояло. Раз. Мельком. В самом низу, в перечне отличившихся младших чинов части, безликой проходной строчкой: «…при содействии команды охотников под началом прапорщика Северцева…» При содействии. Будто я при чём-то состоял, кому-то пособлял, был на подхвате, поднеси-подай. А самое дело — замысел, расчёт, ночной поиск, тихое просачивание врозь, удар гранатой по пулемёту, взятие языка — всё это в бумаге шло не от меня. Оно шло, если верить бумаге, из штаба. «По разработанному в штабе плану…» «Согласно указаниям штаба о поиске…» «Под общим руководством…» И венчала всё подпись — внизу, наискось, твёрдым, привычным к подписям росчерком.

Чужая рука. Я её уже видел однажды, эту руку. Тогда она написала одно слово и убралась. А тут расписалась с размахом, под целой реляцией, и присвоила себе моё ночное дело так, как присваивают чужую лошадь, — спокойно, по-хозяйски, среди бела дня, при свидетелях, и хоть бы бровь дрогнула.

Капитан Вельяминов. Внизу, под генеральскими подписями, стояла мелкая служебная отметка: «Составил капитан Вельяминов». Не он подписывал реляцию — её увенчивали росчерки повыше, генеральские, — да строил бумагу он, его рука её собирала, его перо вело. Это видать было по самому складу: гладко, обтекаемо, ни сучка, ни задоринки. Так в той, прежней моей жизни писали отчёты, в которых чужую работу аккуратно перекладывали на своё имя, — я этот почерк знал до оскомины, только там он крал должности да премии, бумажные, выдуманные, а тут крал ночь и кровь.

Я положил лист на стол. Костяшки на правой руке сами собой потёрлись одна о другую — привычка, от которой не отучишься. Внутри подымалась глухая, бессильная злость, та самая, что я изведал когда-то у Загорского, — но теперь она была злее, потому что теперь было что отнимать. Тогда отнимали бумажного Георгия за прусское дело, давнее, чужими руками сделанное наполовину. А нынче отнимали моё, здешнее, своими руками взятое, у меня на глазах выношенное; я ещё помнил студёную воду брода на коже да сорванный крик у погреба. Это было не отнять, это было своё до косточки, — а гляди-ка, отняли. Росчерком пера. В тёплой комнате.

— Видишь, как оно, — негромко сказал Окунев. Он сидел напротив, постукивая дужкой пенсне о край стола, и в негромком этом голосе проступала та самая тихая, медленная злость, что и во мне. — «При содействии». Команда твоя, вишь, «содействовала». А дело — штабное. План — штабной. Руководство — штабное. Чисто сработано, ничего не скажешь. Не нам чета.

— Сведения добыл мой обер-лейтенант, — сказал я и сам услыхал, что голос держу ровно, а он ровно держаться не хочет. — На хутор вошли мои шестеро. Офицера и телефон вынесли мы. Пулемёт снял мой человек. Штаб указал цель, а план поиска разрабатывал я. И взяли мы — ночью, без единого убитого.— Знаю, прапорщик. — Окунев поднял на меня глаза, медленно. — Я-то знаю. Я тебя посылал, я язык твой допрашивал, я и бумагу свою писал — с твоим именем, как обещался. Поверх дела, по чести, как было. Вот она, моя-то. — Он выдвинул из-под казённого листа другой, поплоше, серый, помятый, исписанный его собственной нетвёрдой рукой. — Только моя пошла снизу, а ихняя — сверху. И моя где-то там легла под ихнюю. Как сухарь под жёрнов. Перемололи — и выдали вот это.

Он замолчал, глядя в мутное окошко, на серую сеющую морось. А я сидел и думал, что эхо бывает и такое — гулкое, через целый фронт, через сотню вёрст и через два месяца. В Пруссии у меня уже отняли подпись, тихо, карандашом по краешку: «повременить». Я полагал, отстал тот карандаш, остался на той войне, на той земле. А он не отстал. Он переехал следом, на новую землю, отъелся, окреп, набрался чина — и писал теперь уже не карандашом по уголку, а пером, твёрдым росчерком, под целой реляцией. То же перо. Та же рука. Только взяло шире.

Я взял со стола казённую бумагу ещё раз и перечёл место со своим именем — медленно, по слову, будто надеялся, что буква в третий раз встанет иначе, чем встала во второй, и выйдет не «при содействии», а что-нибудь живое, моё, заработанное на холодном броду той октябрьской ночью, когда мы шестеро ползли через чужое поле и держали в руках не перо, а нож да гранату. Но буква стояла та же, мёртвая, ровная, чиновная, и сколько ни гляди — не оживала. Странная это вещь, подпись: росчерк пера, минутное движение чужой холёной руки в натопленной комнате, — а перевешивает целую ночь на грани и всю кровь, какую за ту ночь могли пролить да по счастью не пролили. Я положил лист обратно — осторожно, ровно, как кладут на место не свою вещь, чтобы хозяин не приметил, что брали, — и подумал, что отнятое именно так и узнаётся. Не по громкому слову, не по крику. А по этой вот ровной казённой строчке, в которой тебя обвели, как обводят на меже чужую полосу: тихо переставили колышек на сажень в свою сторону, и хлеб с той сажени теперь не твой.

К полудню сделалось ясно, что и Окунев тут бессилен, — а от этого было тошнее всего.

Поехали мы с ним верхом к Загорскому, в полковой штаб, в попо́в дом, — Окунев рассудил, что молчать этак не годится, надо подать голос, покуда бумага не ушла дальше и не отлилась в окончательную, твёрдую форму, из которой её уже ничем не вынешь. Дорога раскисла, кони шли тяжело, по бабку увязая, и за весь путь Окунев не обронил ни слова. Я держался при нём, в передней, в грязных сапогах, на том же месте, где стоял в прошлый раз, и так же мимо меня сновали чистенькие писаря, не глядя, как сквозь пустое. Только теперь я этому миру уже не дивился — выучился. Окунев прошёл к полковнику, а я остался ждать. Ждал недолго.

Загорский был хмур, обрюзгл, сер и невыспавшийся пуще прежнего, замотан вконец, с лиловыми мешками под глазами, — но человек, как я уже знал, невредный. Он выслушал Окунева, выслушал меня, покивал, повздыхал и развёл руками — теми же почти словами, что и в прошлый раз, только горше.

— Да я тебе верю, прапорщик. И тебе, Окунев, верю. Что я, не понимаю, как такие дела делаются? Шесть человек ночью на укреплённый хутор — это не штаб выдумал, штаб такого сроду не выдумает, штаб горазд после подшить да росчерком увенчать. — Он постучал толстым пальцем по реляции. — Да только что я могу-то? Бумага не моя. Она дивизионная, спущена сверху, за подписями. Я под ней — никто, мелкая сошка. Велено мне принять к сведению да наградные по ней расписать. Я и расписываю. Хочешь, твоё «содействие» подчеркну покрасивше, отдельной строкой выведу? Изволь, подчеркну. А переписать дело — это не моя власть, братец. Это вон чья. — Он мотнул головой куда-то вбок, в сторону большой комнаты, и я понял, чья.

И верно. Когда мы вышли от полковника, в большой штабной комнате, у того же окна, спиной к серому свету, стоял он. Стягивал с руки палевую лайковую перчатку — неспешно, палец за пальцем, — будто и не было меж нами никакого дела, никакой украденной ночи, будто вчера только мирно расстались.

— А-а, — сказал Вельяминов, оборачиваясь, и углы рта его поползли вверх. — Наши герои. Подполковник. Прапорщик. Какими судьбами в наших краях? Хотя что я спрашиваю — догадываюсь. Реляция?

— Реляция, Аркадий Павлович, — сказал Окунев ровно, и я по голосу его слышал, чего ему стоила эта ровность. — Реляция, и неладная. Дело прапорщик сделал, а в бумаге его нет.

— Как это нет? — Вельяминов огорчился; гладко, искусно, одними бровями. Договорил перчатку, разгладил её на ладони. — Есть прапорщик. Я самолично следил, чтоб был. «При содействии команды охотников под началом прапорщика Северцева» — извольте, чёрным по белому. Имя названо. Чин назван. Чего ж вам ещё надобно?

— Дело назвать, — сказал я. — Не содействие. Дело.

Он обратил ко мне лицо — спокойное, чисто выбритое, гладкое, как и его перчатки, — и поглядел с тем выражением, какое приберегают для не вовремя заговорившей мебели.

— Дело, — повторил он, словно пробуя слово на язык, и оно ему не пришлось по вкусу. — Прапорщик, вы человек храбрый, я наслышан, и оттого простителен вам этот… запал. Но вы человек невоенный по складу, прапорщик запаса, вчерашний студент, и многого попросту не разумеете. — Он прошёлся вдоль окна, неторопливо, заложив руки с перчаткой за спину. — Война, видите ли, не там делается, где стреляют. Там она только… осуществляется. А делается она вот тут.