Кавказский рубеж 11 (СИ) - Дорин Михаил - Страница 32

Главарь вновь проявляет осторожность. С середины полосы просматриваются оба торца. К нам невозможно будет подобраться незаметно ни на машине, ни пешком.

— Кофейник, 12002-му на связь.

— Кто… запрашивает Кофейник? — зевнул кто-то в эфир.

— Кофейник, 12002-й, добрый вечер. К вам с посадкой. На борту пассажиры.

В эфире повисла тишина. Я подвёл машину к полосе и быстро начал гасить скорость. Через минуту колёса коснулись бетона. Вертолёт качнулся и замер ровно посередине лётного поля аэродрома.

Вокруг была темнота, разбавленная редкими огнями стоянок вдалеке. Где-то там, у ангаров, я заметил движение нескольких машин с включёнными фарами. К нам пока никто не приближался, а винты ещё продолжали крутиться.

— Ты командир передай, что мы ждём заправщик. И деньги. И пусть даже не думают приближаться пешком. Я увижу любое движение.

Вскоре мы выключили двигатели. Лопасти замедляли своё вращение, и на борту вертолёта наступила тишина, в которой особенно отчётливо было слышно тяжёлое дыхание детей. А ещё характерное металлическое потрескивание, когда выключенные двигатели остывают.

— Кофейник, я 12002-й. Что с заправкой? — спросил я в эфир.

Похоже, сейчас дежурный по приёму и выпуску сидел на КДП, обложенный телефонами, в которые орали генералы и местные начальники. Сразу становится ясно, что никто не подготовился к нашему прилёту.

— 12002-й… э-э… машину нашли. Водителя… поднимают из казармы. Ему нужно время, чтобы прогреть топливозаправщик и доехать. Ждите… минут двадцать. И… тут спрашивают… какие гарантии?

Хан выругался, и сам решил ответить.

— Слышь ты, военный! Гарантии — это то, что я пока никого не пристрелил. Двадцать минут — это много. Если не увижу машину через десять минут, то начну выбрасывать трупы на бетон. Конец связи.

Он снял свою гарнитуру и швырнул наушники Володе на колени.

— Четвёртый, смотри в оба. Если кто дёрнется к вертолёту — стреляй без предупреждения. Только топливозаправщик.

В грузовой кабине обстановка накалялась. Террористы, громко топая и ругаясь на весь белый свет, продолжали вглядываться в иллюминаторы, контролируя обстановку за бортом. Сам аэродром был освещён совсем не так, как гражданский аэропорт. Да ещё и плотный туман начинал садиться, ухудшая видимость до сотен метров.

— Стоянку уже с трудом видно, — шепнул я Володе, прислонив голову к блистеру.

— Хреново будет, если скажет лететь, — ответил он, выглянув в грузовую кабину.

Я тоже обернулся.

Хан шёл вдоль лавок, пиная в стороны коробки и мусор.

Естественно, его поведение не могло не пугать детей. Подростки вели себя относительно спокойно, пытаясь успокаивать младших. Самые же маленькие так и не отлипали от учительницы, держась за неё как за маму. Тишину в грузовой кабине постепенно нарушали всхлипы и плач.

— Училка, успокой щенков. Надоели скулить, — бросил девушке один из террористов.

Учительница ничего не сказала. Она и сама была напугана не меньше детей.

— Это дети. Они вас боятся. У них психика…

— Да мне всё равно, что у них там с психикой. Успокой, я сказал, — громко пригрозил ей всё тот же бандит, направив пистолет на неё.

В такой обстановке будет сложно договариваться с Ханом. Он мне виделся самым адекватным из всей четвёрки, если вообще такое слово можно применить к людям, захватывающим в заложники детей. Но и он постепенно терял самообладание.

— Четвёртый, не рычи. И так нервы ни к чёрту. Эй, летун! Что там с топливом? Узнай, быстро, — крикнул мне Хан из дальнего конца грузовой кабины.

В этот момент он прильнул к иллюминатору, а затем опустился на лавку рядом с одним из подельников.

— Сейчас узнаем, — ответил я, встретившись взглядом с одним из мальчиков, сидящим по правому борту.

Это был тот самый паренёк, которого рвало во время полёта. Он выглядел с каждой минутой всё хуже и хуже.

— Кофейник, 12002-му, — запросил я в эфир.

— Ответил 002-й.

— Что с топливом? «Пассажиры» нервничают.

— Будет скоро. Нужно время. Руководство будет через двадцать минут.

Я переглянулся с Володей. Как тут потянуть время, сложно было себе представить. Оставалось импровизировать, а заодно и попробовать уговорить отпустить хотя бы самых маленьких.

Я снял гарнитуру и показал Володе, чтобы тот сидел на прослушке эфира.

В грузовой кабине царил полумрак, разбавляемый лишь тусклым светом дежурных плафонов. Дети сидели, сбившись в кучу на лавках, как испуганные воробьята. Учительница, бледная, с растрепавшимися волосами, прижимала к себе детей, которые то успокаивались, то продолжали плакать.

Стоило мне выйти в грузовую кабину, как на меня тут же террористы нацелили свои яростные взгляды. Если бы не маски, можно было бы увидеть, как их лица передёрнуло от такой дерзости.

— Жить надоело, крылатый⁈ — ринулся на меня с автоматом боевик, сидевший рядом со сдвижной дверью.

— Не с тобой говорить пришёл. Хан, есть разговор, — громко сказал я.

Боевик переглянулся с главарём, но тот махнул рукой, показывая, что я могу говорить.

— Топливо сейчас будет. Но у меня предложение отпустить всех маленьких.

— Парламентёр из тебя никакой, командир. Иди к себе, — показал Хан на кабину экипажа.

— Тебе лучше подумать. Мы будем лететь всё так же низко, а в такой туман вылет будет вообще под вопросом…

— В смысле под вопросом⁈ — вскочил на ноги один из боевиков.

— О чём он говорит⁈ Мы что здесь ночуем⁈ — начал нервничать другой.

Хан выругался на подчинённых.

— Ты чего несёшь летун? Почему мы не полетим? — спросил Хан.

— В иллюминатор глянь. Разбиться хочешь?

Все террористы быстро выглянули в иллюминаторы, как будто в первый раз увидели, что за бортом туман.

Хан прищурился, разглядывая меня.

Он медленно достал из кармана пачку сигарет, вытянул одну, но прикуривать не стал. Просто зажал фильтр в зубах и усмехнулся.

— Мне казалось, вы, офицеры, все такие… идейные. «Сам погибай, а товарища выручай», так, кажется?

Надо было говорить с ним на одном языке. Хоть мне и было противно рассуждать вульгарно, но иначе бы меня он не слушал.

— Идейные в кабинетах сидят. А я в вертолёте горбачусь. Давай отпустим самых маленьких, а я уж точно от тебя никуда не денусь.

— Они — моя гарантия.

— Тебе заложники нужны как гарантия, но только если они живые и здоровые. А этот мальчик сейчас таким совсем не выглядит. И что ты будешь делать? Менты увидят, что ты детей гробишь, и озвереют…

Хан вынул сигарету изо рта и задумчиво постучал ею по коленке.

— Хорошо говоришь. Верно.

Он вдруг встал и подошёл ко мне вплотную.

— Если я их отпущу, ты полетишь в плохую погоду? — спросил Хан.

— Первый раз что ли.

Тут у Хана глаза заблестели ещё больше. Он смотрел на меня внимательно, пытаясь обнаружить хоть одну деталь, по которой мог определить мою неискренность.

— Хм, а ты дело говоришь, летун. Чуть позже мы ещё с тобой поговорим.

Он усмехнулся и снова посмотрел на заложников. Главарь поднёс к сигарете в зубах зажигалку и поджёг её. Сильно затянувшись, он выдохнул несколько колец дыма и повернулся ко мне.

— Ладно, командир. Убедил. «Брак» и «детский сад» нам не нужен. Договоришься, чтобы дали четыре бронежилета, тогда отпущу самых мелких щенков. Да и на подачу заправщика с топливом осталось пять минут. Поторопи, — напомнил мне Хан, присаживаясь на откидную сидушку.

Я передал требование Хана по освобождению нескольких заложников, но ответ вновь задерживался. Такое ощущение, что товарищи руководители совершенно не хотят решать проблему.

Пока мы находились в кабине одни, можно было и поговорить, и получить информацию. Но на аэродроме был, похоже, только дежурный лётчик.

Туман сел окончательно, и нам были видны только боковые огни взлётно-посадочной полосы.

— Эй, командир! Что-то не выходит у тебя договориться, — посмеялся Хан, направляясь в нашу кабину.