Строптивые девчонки - Уиггс Сьюзен - Страница 2

Но стоило Морин пожаловаться, как мать отвечала своим любимым вопросом: «Думаешь, у нас денег куры не клюют?», после чего скорбно поджимала губы. Как обычно.

Нет, думала Морин. Это точно не про нас. Среди их знакомых не было богачей. Именно поэтому они с Лиамом собирали яблоки в садах, вместо того чтобы наслаждаться последними летними деньками на озере, валяясь на пляже Кристал-Бич, или ходить на концерты под открытым небом в парке Делавер. Это Фруктовый пояс, здесь все так живут.

Самая маленькая и легкая в бригаде, Морин ловко взбиралась повыше, собирая яблоки с самых верхних и тонких веток. Пару раз она падала с дерева, но, не обращая внимания на синяки и ссадины, тут же снова принималась за работу. Если бы она поранилась так, что потребовалась бы помощь, мама устроила бы ей хорошую взбучку. По словам матери, доктора – дорогое удовольствие.

В отличие от прекрасного вида, подумала Морин, чувствуя, как ветер треплет кудрявые прядки, выбившиеся из косы. С этой точки она, как с высоты птичьего полета, созерцала пространство от мерцающих вод озера Эри до лоскутного одеяла кварталов Буффало, состоящих из обшитых вагонкой таунхаусов, ветхих, измученных временем особняков, дымовых труб на набережной и церковных шпилей, пронзающих небо. А дальше к востоку тянулись бескрайние зеленые поля фермерских земель. Небо сегодня сияло тем совершенным оттенком ярко-голубого цвета, который можно увидеть лишь в конце лета, над озером зависли пушистые кучевые облака, напомнившие Морин песню «Теперь я вижу с двух сторон»[1], пластинку с которой она заслушала на своем проигрывателе чуть ли не до дыр. Спустя мгновение Морин поймала себя на том, что напевает ее вполголоса.

Краем глаза Морин увидела, как Кевин Дойл передвинул свою стремянку поближе к ней. Она сделала вид, что не замечает, хотя мгновенно вспыхнувшие щеки сразу ее выдали. Вечное проклятие рыжеволосых – так всегда говорила мама. Все твои чувства видны у тебя на лице, как веснушки.

– Привет, – сказал Кевин. Копна его орехово-каштановых волос блестела в лучах предзакатного солнца. Волосы у него были классные, длиной до плеч, расчесанные на прямой пробор, и густая челка, как у Дэвида Кэссиди. В школе монахини все время ругали мальчиков за длинные волосы, девочек – за короткие юбки и всех скопом – за музыку, которую они слушают.

– Привет, – кивнула Морин, пряча лицо и занимая руки яблоками. Ей хотелось сказать что-то кроме «привет», но слова не шли на ум, что было совсем на нее не похоже. Обычно она не лезла за словом в карман, и в школе ее вечно наказывали за болтовню. Накатившее волнение заставило девушку удвоить усилия. По два яблока в каждую руку. Здесь, в саду Эйсмана, скорость и эффективность поощрялись: чем больше соберешь, тем больше тебе заплатят.

К поясу Кевина был прикреплен транзисторный приемник. Играл он негромко, но местную радиостанцию ловил чисто, а там крутили все лучшие хиты. Заслышав тихую мелодию и ритм песни, которая нравилась ей в последнее время, Морин не смогла сдержать довольной улыбки. Чуточку хриплые голоса «Саймона и Горфункеля» сплетались в неземном совершенстве. Звуки «Миссис Робинсон», льющиеся из приемника, наполняли душу Морин острой тоской. Спускаясь по лестнице, она невольно начала двигаться в такт, подпевая.

Она знала наизусть слова, хотя не до конца понимала их смысл: что, например, миссис Робинсон прятала от детей и почему должна научиться заботиться о себе сама? И почему Джо ДиМадджио в песне называли «Джо-поршень»?

Монахини в школе запрещали подобную музыку, хотя в песне упоминался Иисус и небеса. «Девочкам в вашем возрасте негоже слушать мужские голоса, – часто повторяла сестра Карлотта. – Как вы собираетесь признаваться в таком на исповеди?»

– Ку-ку-ка-чу! – подпевала Морин, идеально попадая в ноты и ловя на себе взгляды Кевина.

– У тебя хороший голос, – сказал он, спрыгивая на землю и откидывая челку с глаз.

– Спасибо, – сказала она, чувствуя, как кровь снова приливает к щекам, и высыпала добычу из сумки в подготовленную корзину, вмещающую бушель яблок. – Обожаю эту песню.

– Ага. Тогда… – Теперь и парень покраснел, переминаясь с ноги на ногу.

– Тогда что? – подбодрила Морин, склонив голову к плечу.

Кевин поковырял землю носком ботинка.

– Этот фильм – ну знаешь, «Выпускник» – сейчас крутят в «Лендмарке». Не хочешь сходить со мной в кино?

Морин мгновенно подобралась. Что? Сходить посмотреть «Выпускника»? С ним, с Кевином Дойлом? Он приглашает ее на свидание?

Морин пробежалась глазами по рядам сборщиков, занятых работой. Обалдеть, ну и где Фиона, когда она так нужна? Лучшая подружка Морин могла бы подсказать, что делать при таком повороте событий. У Фионы был мальчик – с самого начала лета – Кейси Костелло, который в этом году переходит в старшие классы. И она призналась Морин возбужденным шепотом, что они с Кейси «делали это». Что подразумевалось под «этим», Морин – сквозь флер романтических фантазий, которых она набралась в книжке Беверли Клиари «Пятнадцать», – оставалось только догадываться. Если верить книжке, свидания – это автомобили с открытым верхом, киоски с газировкой, свитеры и мальчики. Если верить Фионе, в них много чего помимо этого.

Морин, от волнения не знавшая куда деть руки, засунула их глубоко в карманы и от души пожалела, что одета сейчас как деревенское пугало. Впрочем, Кевина это, похоже, не занимало, поскольку он так и поедал ее глазами, смущенно и вместе с тем нетерпеливо. Она попыталась придать голосу непринужденности, когда ответила:

– Ну… да, было бы здорово.

– Его будут крутить все выходные, – добавил Кевин.

Морин кивнула, а сердце в груди забилось часто-часто.

– Вот только… мне нужно отпроситься у мамы. Она у меня, знаешь, строгая. Мама.

– Ладно, – сказал он, зацепив большие пальцы за шлевки на брюках, – тогда скажешь мне завтра, хорошо?

– Хорошо… Мне самой тебе позвонить? – Она никогда раньше не звонила мальчику вот так, с бухты-барахты. Что, если трубку возьмет миссис Дойл? Или кто-то из его братьев?

– Ага. Классно!

– Классно, – эхом откликнулась она и снова покраснела.

– Тогда пока! – Кевин поднял корзину с яблоками и направился к фургону, где бригадир отмечал количество собранного каждым работником.

– Пока. – Морин смотрела ему вслед. Показалось или его походка стала пружинистей? Он правда думает, что они идут на свидание? А она сама?..

Ее донимали сомнения, сможет ли она вообще пойти, из-за мамы. Мать была ирландкой до мозга костей, в восемнадцать лет приехала сюда из Килларни через Лимерик. Она так и не избавилась от сильного акцента и придерживалась строгих нравов, принятых в сельской местности. Морин примерно представляла, каков будет ее ответ: «В кино с мальчиком? Ну конечно ты можешь туда пойти. Минут через десять после того, как замерзнет ад. Тогда я, конечно же, отпущу тебя в грязный кинотеатр набраться грязи. С мальчиком».

Морин не думала, что фильм «грязный», но реклама в газете демонстрировала обнаженную женскую ножку, и для матери этого будет достаточно.

Морин взмокла от пота – с озера тянуло влажностью, или, возможно, она перенервничала из-за разговора с Кевином. Вечернее солнце купало сад в золотом сиянии: яблони, полные спелых плодов, деловитую суету сборщиков. Во фруктовом поясе осталось не так уж много садов. Старожилы говорили, что раньше это была процветающая округа, полная фермерских хозяйств с названиями улиц вроде Шелковичная, Лимонная, Апельсиновая, Персиковая, Виноградная или Вишневая. Однако с тех пор, как скоростная автомагистраль разрезала район надвое, все начало постепенно приходить в упадок. Впрочем, сад старого мистера Эйсмана все еще производил продукцию, и работникам платили приличные деньги за корзину яблок.

Морин углядела наконец Фиону: на краю сада, поодаль от деревьев, возле изгороди из цветущего молочая, над которой вились пчелы; она сидела на земле, уткнувшись лбом в колени, монотонно раскачиваясь взад и вперед.