Шаг в пустоту - Джоунз Роберт С. - Страница 4

С ранних лет, едва научившись читать, Уильям держал у кровати на столике книгу, где описывались симптомы всех известных науке болезней. Почувствовав какое-то недомогание, он тут же обращался к списку симптомов и сам себе ставил диагноз, всегда подозревая худшее: головная боль — злокачественная опухоль мозга; глаза устали — надвигается слепота, зрение помрачится навеки. Если при гриппе начиналось головокружение, Уильям был уверен, что болезнь повредила его нервную систему.

Любая болезнь была проклятием. Отправляясь к врачу, он замирал в ожидании роковой вести, внутренне молился об избавлении. Каждый раз врач рассеивал его страх, и Уильям испытывал небывалый подъем духа, словно отпущенный на волю узник. Блаженство длилось месяцами, но потом его настораживал какой-нибудь спазм, и тревога вновь поселялась в душе.

А ведь в детстве болеть так приятно, это можно назвать счастьем. День и ночь родители рядом, заботятся о сыне. Он радовался прикосновению ласковой ладони к влажному от пота лбу, всматривался в их силуэты в тусклом свете из коридора — склонившиеся друг к другу головы что-то шептали. Ему нравилось внимание врача: тот брал анализы, назначал лекарства, — нравилось, когда холодный металл стетоскопа скользил по груди — прикосновение столь же волнующее, как потом — прикосновение любовника. Нет, даже прикосновению любовника не заглушить то, давнее.

Осознав слабость и уязвимость своего тела, Уильям был потрясен так, как иные люди бывают потрясены и преображаются, узрев Христа. Как можно считать себя дееспособным, если невесть откуда нападает лихорадка, изнуряет тело, осаждает ум? А эти приливы дурноты, от которых он в бессилии валился на пол? Самый примитивный, быстро проходящий недуг разрушает любые наши планы. Уильям научился относиться к болезни с настороженностью и уважением, словно к опасному противнику. Он не утрачивал бдительности даже в те дни, когда тело двигалось легко, дыхание становилось глубоким и полным, энергии с избытком хватало на дюжину людей и ничья радость не могла сравниться с его физической радостью бытия, — даже тогда он не расслаблялся.

Зато теперь, когда Уильям едва стоял на ногах, он не желал сдаваться. Нужно готовить себя к последней, главной, болезни, полагал он. Он был болен, но тащился на работу, выполнял свои обязанности, встречался с друзьями, чтобы знать, как вести себя, когда наступит урочный час. Делая все это, он повторял себе: Вот так оно будет, вот так будет, — чтобы привыкнуть, чтобы потом не было никаких сюрпризов.

И все же смертный приговор застиг его врасплох. Когда дежурный врач сообщала результаты обследования, диагноз она произнесла так поспешно, что слова скользнули мимо сознания. Я? Я? Кто?! Уильям напряженно пытался сообразить. Окинул взглядом тапочки у кровати, вазу с цветами, окно, пейзаж за окном, желая сосредоточиться на чем-либо знакомом. Потом снова тупо уставился на врача, у нее из-под слоя розовой помады, нарушившей, обезобразившей контуры рта, выпирала толстая верхняя губа. Врач, похоже, почувствовала облегчение: обошлось без истерики. Она торопливо покинула палату, пообещав вернуться утром, на ходу оправляя поля мятой бархатной шляпки, должно быть, на вечеринку спешила. Тихий зимний день, шесть часов вечера.

Врач вышла. Накатил приступ паники — Уильям и не думал, что испытает подобный ужас. Попытался стряхнуть с себя страх, словно наваждение. Обзвонил друзей, притворяясь, будто ничего не произошло, в надежде, что обыденные события чужой жизни отгородят его от случившегося, возвратят в тот магический круг жизни, из которого он изгнан навеки. Однако, слушая голоса в трубке, Уильям думал об одном: Это не со мной, это не со мной, — пока ему не почудилось, что он уже умирает — от безнадежности.

Он устроился на ночь, по многолетней привычке прижав к животу подушку, свернувшись вокруг нее в позе эмбриона. Едва закрыв глаза, Уильям сорвался в свободное падение и все теснее прижимал к себе подушку, тщетно цепляясь за свистевший мимо воздух.

Ничто не препятствовало падению, ничто не держало его.

В юности, отдаваясь на милость недуга, Уильям много размышлял о смерти, но, как бы скверно ему ни приходилось, не мог вообразить конец. Он бывал опасно болен, дважды чуть не погиб от несчастного случая. Однажды на скользком после дождя шоссе впереди возник мчавшийся лоб в лоб автомобиль. В другой раз, нырнув, на глубине ста футов Уильям внезапно почувствовал, что в легких иссяк воздух. В обоих случаях время останавливалось, реальность исчезала, вопль ужаса сотрясал тело и заглушал все вокруг. Он успевал подумать: Не могу поверить, это не со мной, — твердил эти слова про себя, как заклинание. Но прежний опыт не прибавлял осмысленности нынешнему и не защищал от него.

Пока было можно, Уильям притворялся, что ничего не произошло, догадываясь: впереди много, слишком много времени, когда от реальности негде будет укрыться. Он ходил к врачу, сдавал анализы, скрывая эти визиты, словно внебрачную связь. Он еще не знал, какие изменения повлечет за собой болезнь, хоть и понимал, что предыдущие события по сравнению с ней — пустяки: встречный автомобиль остановился, он выплыл на поверхность, и жизнь-после продолжалась в точности как жизнь-до. Теперь же, прикидывая, как в один прекрасный день поведает друзьям о своем недуге, Уильям мысленно говорил им: Представьте себе, что вы очутились на глубине и воздух кончился, или вы несетесь по шоссе и вдруг видите встречные огни. А теперь представьте, что этот момент длится вечно, вообразите, что вы обречены провести вечность в судороге страха.

Но когда день пришел, у него уже не было сил пускаться в объяснения. Ему требовалась помощь, и только. Однажды утром Уильям проснулся и обнаружил, что легкие сдавила такая тяжесть, будто слон сел на грудь.

— Я умираю, — сообщал он всем и каждому, кому позвонил. Даже в его ушах эти слова звучали нереально, однако Уильям признал: он стоит на краю.

Генри бежал к дверям больницы, размахивая на ходу кейсом и сумкой, в которой лежала почта Уильяма, перемена белья, утренние выпуски трех городских газет и кекс, купленный на углу в любимой булочной Уильяма. Больничные башни отбрасывали густую прохладную тень; выйдя из тени, Генри попал в лабиринт кафельных стен. Вокруг приглушенный гул голосов, торопливые шаги, поскрипывают резиновые подошвы, от резкого, острого запаха к горлу подступает тошнота. Генри ускорил шаг. Всего полчаса, потом нужно спешить в колледж.

Каждое утро перед занятиями, каждый вечер, когда больница уже закрывалась для посетителей, Генри дежурил в палате Уильяма. Так давно длилась эта служба, что он привык определять время суток по расписанию медсестер: даже вернувшись к себе домой, в нескольких милях от больницы, он видел, как они меряют Уильяму температуру, ставят капельницу, считают пульс, и пытался не думать о том, что станется с ним теперь — ведь Уильям умирает.

Когда Уильяма положили в больницу, ему было настолько плохо, что о себе Генри забыл. Откуда-то взялись силы, чтобы принимать тысячи нелегких решений: как устроить Уильяма, как ухаживать за ним. Теперь кризис миновал, однако начала сказываться усталость. Завтра Уильяма выпишут, но как бы ни хотелось верить, что друг поправляется, Генри понимал: улучшение продлится недолго. Это его тревожило — чем дольше Уильям проживет, тем больше времени проведет в больнице. Краткосрочную ремиссию Генри предполагал использовать, чтобы отлучиться ненадолго. Он договорился, что домой Уильяма отвезет их общий друг, Сьюзен. Он даже квартиру прибрал и набил холодильник едой. Но выслушав его отчет по телефону, Уильям брякнул трубку на рычаг.

Уильям превосходил Генри ростом на полфута, весил на пятьдесят фунтов больше, а еще больше его превосходство проявлялось в характере. Генри он казался великаном. Голос Уильяма громыхал, возвышаясь до крика, независимо от того, гневался он или хотел приласкать. Пол дрожал, когда Уильям входил в комнату или покидал ее. Даже мебель в квартире этого человека была ему подстать: темные деревянные шкафы высились до потолка, вздувались подушки кресел, невероятных размеров ковры покрывали весь пол, в кровати места хватило бы на троих — простыни приходилось шить на заказ. Но хотя Генри, заслышав голос Уильяма, непроизвольно вздрагивал и пригибался, словно избегая удара, он твердо верил, что никто в мире не будет так ему предан, не станет бороться за него столь же яростно, как за самого себя.