Шаг в пустоту - Джоунз Роберт С. - Страница 3

Уильям догадывался, почему отец выбирал для своих рассказов именно этот момент: в волшебном предутреннем свете, застигнутая врасплох между заходом луны и восходом солнца, их ферма выглядела прекрасной, желанной. Он понимал: отец хочет научить его всему, что сам знал от рождения, — забивать скот чисто и без суеты; с расстояния в пятьдесят футов на глаз определять вес выставленного на продажу животного; за несколько часов чуять перемену погоды; разбираться, когда почва становится достаточно влажной для сева и как орошать поле с помощью целой системы шлангов, по сложности не уступающей ходам в муравейнике; с точностью до минуты определять время по едва уловимым переменам в положении солнца или луны. Даже в доме, при закрытых ставнях, отец всегда угадывал, который час, словно и сквозь прочные каменные стены своего жилья видел ложившиеся на землю тени.

Мальчик знал, для чего отец пытается всему его научить: отец хотел, чтобы ранчо переходило из рук в руки, от одного поколения семьи к следующему и так далее. Но с раннего детства Уильям не испытывал ничего, кроме ненависти, ко всем подробностям фермерской жизни: к сквознякам в комнатах, где летом было душно, а зимой зябко; к ядовитой растительности, от которой на коже вздувались волдыри; к болезненным и свербящим укусам насекомых; к постоянному напряжению и усталости — такой усталости, что простейшая работа превращалась в непосильную задачу; к изоляции от всего мира, кроме ближайшей родни, — одиночество он переносил, как тяжкую болезнь.

Бежать было некуда, но он мечтал о бегстве с такой же исступленностью, с какой теперь мечтал о здоровье — недоступной для него стране. В восемнадцать лет он отправился на восток, в города, о которых до тех пор лишь читал в книгах. Эти города были для него, что горы Китая для открывателя новых земель, что сокровища, зарытые на далеких островах бирюзовых морей для безбилетного пассажира, прячущегося в трюме.

Уильям исчез.

Он порвал с прошлым, насколько возможно порвать с ним, не утратив память и не сменив личность.

Прибыв в Нью-Йорк, Уильям первым делом добавил к своей фамилии второе «д». Отныне и навеки он писался «Аддамс». И двадцать лет спустя он кипел от негодования, если продавец или регистратор в гостинице автоматически записывали его имя с одним «д», словно эти люди пытались привязать его к той жизни, частью которой он никогда не был, отказывался быть. Новым знакомцам Уильям лгал о себе, местом своего рождения называл города, где никогда не бывал, а порой — и чужие страны. Родителей он наделял заурядной конторской работой или вовсе избавлялся от них, оставляя себе только престарелую тетушку, на склоне лет усыновившую сироту.

Начало своей жизни Уильям отсчитывал с того момента, когда стопы его коснулись городского асфальта. Шум транспорта радовал его и днем и ночью, неоновая реклама переливалась лиловыми и алыми лунами, рассеивая тьму. Нет, он не тосковал по холодным ночам, когда звезды светят так ярко, что виден каждый изгиб безлюдных холмов и острые выступы скал. Уильям засыпал под звук работающего телевизора, оставив в коридоре лампу, чтобы в любом часу ночи очнуться среди света и шума. Дважды в день он принимал горячую ванну, зелень ему доставляли на дом с ближайшего рынка. В сильный дождь он предпочитал оставаться дома.

Со времени его переселения в город минуло двадцать лет. Уильям понятия не имел, живы ли еще родители, и не справлялся о них. Он всего в жизни добился сам, хотя и не отрицал, что многими своими качествами обязан детству на ранчо: научился полагаться на себя, стал физически вынослив и крепок, умел обращаться с животными и возделывать землю, водил машину по самым опасным дорогам. Но самым сильным впечатлением оставался шок, который он испытывал всякий раз, когда отец потрошил свинью: не столько мертвое животное вызывало у мальчика ужас, сколько та легкость, с какой примитивный инструмент, кухонный нож, перерезал горло живому существу и лишал его жизни. Ощупывая собственную кожу, Уильям прикидывал, как быстро она сошла бы в горячей воде. Прислушиваясь к биению сердца, думал, как просто было бы его вырезать и бросить в бочку с потрохами.

Впервые выйдя из больницы после получения смертного приговора, Уильям остановился у ворот — всего в пяти кварталах от дома — и опустил чемодан на тротуар. Приметы вокруг не изменились, но ему померещилось, что он перенесся в незнакомый, опасный мир. Тут все состоят в заговоре, блюдут какую-то тайну, ему никто ничего не скажет. Уильям замахал рукой, спеша поймать такси, поскорее убраться отсюда. Машины проносились мимо одна за другой, чураясь его, словно у него на лбу проступил зеленый светящийся треугольник.

Началось с упорной лихорадки и постоянной, непонятной слабости, которую можно было приписать усталости, начинающейся простуде, перемене погоды, но сезоны сменяли друг друга, а в жизни Уильяма не менялось одно: ему было скверно. Порой становилось лучше, порой — хуже, но ни единого дня, когда он бы чувствовал себя вполне хорошо. Целый год Уильям не мог найти причину, определенный недуг с конкретно выраженными симптомами. Только повышенная температура и красная сыпь, что призрачной тенью скользила по телу, смещалась от подмышек к ногам, потом на ягодицы, потом на грудь, нигде не задерживаясь надолго, но и не желая уходить. Ныли суставы, легкие пронзала мгновенная, острая боль, внезапными спазмами сводило мышцы, неделю за неделей он страдал от кратких приступов тошноты, похожих, по его понятиям, на утреннее недомогание беременных.

Уильям ни с кем не делился своими тревогами, но порой, извиняясь за апатию и невнимание, говорил друзьям: «Кажется, гриппом заболеваю» — и с облегчением слышал в ответ, что никто нынче не может похвастаться хорошим здоровьем. Все его знакомые либо тоже подхватили какую-то незначительную инфекцию, либо страдали от давней усталости. Вероятно, и у них под одеждой расползалась такая же сыпь, такие же боли вспыхивали и гасли под покровом кожи. На вопрос «Как дела?» никто не отвечал: «Замечательно!» Поэтому даже в те дни, когда не хватало сил подняться с постели, Уильям не поддавался панике и находил всему объяснение: стресс, плохие сны, неподходящий режим. Он убеждал себя, что просто забыл, каким бывает «нормальное» самочувствие.

Ты уже немолод, твердил он себе (ему шло к сорока). Это приметы возраста. Но один симптом тревожил не на шутку, его-то уж никак нельзя было счесть «нормой»: каждое утро, измеряя температуру, Уильям видел на градуснике не менее 99.8, и это в лучшие дни. Чаще столбик ртути толчками поднимался до 101, 102, 103 градусов, а то и выше. Холодные обливания, таблетки, сок, дополнительные часы сна — ничего не помогало, лихорадка неотступно следовала за ним по пятам. Тело не могло вернуться к отметке «здоров».

Его бросало в озноб и жар, страх становился все острее, но Уильям откладывал визит к врачу. Напрасная трата денег, отговаривался он, хотя в прежние годы при малейшем недомогании спешил к доктору. В тот момент, когда воля сдавала и он уже собирался позвонить и записаться на прием, температура падала, лихорадка стихала, унималась тошнота и силы возвращались — достаточно, чтобы протянуть еще один день.

Каждый вечер в новостях передавали сообщения о заразных болезнях, отравленных морях и водосборниках, об инсектицидах в продуктах питания, о радиоактивной почве и кислотных дождях, о выхлопных газах, накрывших город. Такую цену мы платим за жизнь в современном мире, приговаривал Уильям, когда на пороге дома его сгибал пополам приступ кашля. Не убережешься.

Он всматривался в прохожих, отмечая знакомую бледность, сутулость, вялую походку; он постоянно заключал сам с собой пари, бился об заклад, ставил на карту: Если такси трижды подряд проедет на зеленый свет, я поправлюсь. Если завтра не будет дождя, я поправлюсь, — и так далее, и тому подобное. Удивительно, сколько пари ему удалось выиграть. Везения хватило бы на долгую жизнь. Но он по-прежнему чувствовал себя плохо.