"Фантастика 2026-124". Компиляция. Книги 1-32 (СИ) - "Касим" - Страница 5

Проснулась я оттого, что в нос набилась труха. Я чихнула — громко, отчаянно, всем телом, — и Тим, спавший на своей лежанке у стены, подскочил как ужаленный. — Что? Что такое? Пожар? — Хуже, — мрачно сказала я, вытаскивая из волос соломинку. — Подушка. Тим уставился на меня мутными со сна глазами, ничего не понял и рухнул обратно на свою подстилку. А я села на топчане, пощупала то, на чём спала, и тяжело вздохнула. Это была не подушка. Это был мешок с лежалой соломой, которая за несколько лет превратилась в спрессованную, колючую массу с душком погреба и старой пыли. Неудивительно, что каждое утро я чувствовала себя так, будто меня всю ночь молотили цепом. Я потянулась, разминая затёкшую шею, и огляделась. Очаг уже потрескивал — Мора, как всегда, встала первой и возилась с огнём. Её худая спина в сером застиранном платье мелькала на фоне красноватых углей. Пахло дымом и разогретой глиной. С улицы тянуло холодной сыростью — лето летом, а утра здесь были зябкие, как октябрьские. — Мора, — позвала я, спуская ноги на ледяной земляной пол и тут же поджимая пальцы. — А давно мы солому в постелях меняли? Мора выпрямилась и удивлённо посмотрела на меня через плечо. На лбу у неё уже блестели капельки пота от жара очага. — Давно. Ещё до твоей болезни. А что? — Она мёртвая, — сказала я. — Слежалась, труха одна. И пахнет сыростью. Ты понюхай. Мора недоверчиво подошла к Тимовой лежанке — мальчишка уже снова задремал, свернувшись калачиком, — наклонилась и втянула воздух. Потом поморщилась. — Пахнет, — признала она. — Но где ж свежую взять? Косить некому. Ивен один не разорвётся, а серпа у нас всё равно нет. — Серпа нет, — согласилась я. — А руки есть. Я нарву. — Руками? — Мора недоверчиво хмыкнула. — Много ты нарвёшь? — Нарву, — упрямо повторила я. — Тим мне поможет. Правда, Тим?Тим, который притворялся спящим, немедленно открыл глаза и закивал с энтузиазмом. Ему, похоже, надоело кашлять по ночам от трухи не меньше, чем мне. После завтрака — всё той же водянистой каши из разваренного зерна, пресной до тоски, — я взяла корзину и нож и отправилась в лес. Ивен увязался за мной: сказал, что ему всё равно надо хворост собирать, да и за мной, «беспамятной», присмотреть не помешает. Я не спорила. В конце концов, я и правда ещё плохо знала этот лес, а одной ходить по незнакомой чаще — удовольствие сомнительное. Лес встретил нас запахом мокрой коры и хвои. Под ногами пружинил ковёр из опавшей листвы и мха — я ступала босиком и каждой клеточкой кожи ощущала холодную, влажную, живую землю. Это было удивительное чувство: не просто идти по лесу, а чувствовать его подошвами, читать его поверхность, как слепой читает шрифт. Здесь — мягкий мох, там — скользкая глина, дальше — россыпь сосновых иголок, колючих и сухих. Мои старые ноги, привыкшие к асфальту и сапогам, такого не знали. Я крутила головой, выхватывая взглядом знакомые и незнакомые растения. Папоротник-орляк — съедобный, но уже отошёл. Крапива — двудомная и глухая, обе годятся в суп. Щавель — мелковат, но несколько листиков я сорвала и сунула в корзину. Подберёзовики — один, второй, третий, с коричневыми шляпками, влажными от росы. Я срезала их ножом, стараясь не повредить грибницу, и вдыхала их сырой, плотный, чуть сладковатый запах. Ивен шёл впереди и изредка оглядывался. Видимо, ждал, что я начну хватать поганки или спотыкаться о корни. Но я не спотыкалась. Я чувствовала лес — не мистически, а вполне конкретно, как агроном чувствует поле: по составу трав, по цвету мха, по тому, как деревья тянутся к свету. Это было моё, родное, понятное. — Смотри, — Ивен присел у трухлявого пня и показал на семейство опят. — Эти бери, хорошие.Я присела рядом и аккуратно срезала грибы. Пальцы у меня уже были в земле, под ногти набилась прелая листва, и от этого было удивительно хорошо — как будто я наконец занялась настоящим делом. — Ты откуда знаешь, какие грибы брать? — спросил Ивен. — Раньше ты их путала. Вечно то мухомор принесёшь, то поганку. — Горячка, — сказала я, не моргнув глазом. — После неё, говорят, люди меняются. Может, мне грибное знание передалось от какой-нибудь бабки-травницы. Ивен хмыкнул, но промолчал. Потом я увидела то, от чего сердце забилось быстрее. На небольшой поляне, в тени старых елей, росли кустики с жёсткими тёмно-зелёными листьями и мелкими белыми цветками. Я присела на корточки и осторожно выкопала одно растение ножом. Корень был толстый, мясистый, светло-коричневый снаружи и белый внутри. Я отломила кусочек, растёрла между пальцами, понюхала. Запах слабый, травянистый, но когда я капнула на него водой из фляги и растёрла снова, между пальцами заскользила чуть пенящаяся, мыльная масса. Мыльный корень. Или что-то очень на него похожее. — Что это? — Ивен наклонился рядом. — Мыло, — сказала я. — Точнее, почти. Если отварить — будет пениться. Можно руки мыть, лицо, посуду. Лучше, чем песок. — Из корня? — Из корня. Ивен снова хмыкнул — у него это, кажется, был универсальный ответ на все мои странности. Но помогать набрать корней не отказался. Мы накопали целую кучу, стараясь оставить часть растений нетронутыми, и двинулись обратно. Корзина к тому времени уже оттягивала руки, и я чувствовала, как молодые мышцы гудят от приятной усталости.По дороге домой я заметила ещё кое-что. Дикий лук — мелкий, но душистый. Ромашка — пригодится от простуды. И молодая крапива, которую я нарезала побольше. Всё это богатство отправилось в корзину, и к дому я подходила с чувством, близким к ликованию. Не хлебом единым жив человек — особенно если хлеба пока нет. Дома меня встретили как героя. Мора заглянула в корзину и ахнула: — Верба, ты где столько набрала? И что это за корни? — Сейчас покажу. Я высыпала добычу на стол и первым делом отложила грибы и зелень — Море на обед. Потом взялась за мыльный корень. Тщательно промыла его в ведре с холодной водой, очистила от земли и нарезала тонкими ломтиками. Дети облепили стол, как воробьи, и следили за каждым моим движением. — Варить будем? — спросил Тим, заглядывая в чугунок. — Варить, — подтвердила я. — Только не суп. Мыло. — Мыло? — Рута недоверчиво сморщила нос. —Что это из корней? — Из корней. Вот увидишь. Я залила нарезанные корни водой и поставила чугунок на огонь. Когда вода закипела, по дому поплыл травянистый запах — с лёгкой горчинкой, не противный, но необычный. Я помешивала отвар ложкой, и постепенно вода начала мутнеть, а на поверхности появилась слабая пена. Через полчаса я сняла чугунок с огня, процедила отвар через чистую тряпку и набрала полную миску мутноватой, пахнущей лесом жидкости. — И что теперь? — спросила Мора, подходя ближе. — Теперь моем руки. Давай сюда свои. Мора нерешительно протянула ладони — шершавые, в трещинах, с тёмными ободками въевшейся грязи вокруг ногтей. Я зачерпнула отвар, растёрла между её ладоней — и появилась пена. Лёгкая, скользкая, чуть зеленоватая. Мора смотрела на свои руки, как на чудо. Грязь отходила, вода в миске темнела, а кожа становилась чистой — впервые за долгое время по-настоящему чистой. — Чудеса... — прошептала она. — Не чудеса, а мыльный корень, — сказала я. — В лесу растёт. Теперь будем им мыться. И посуду мыть. Руки хотя бы.Тим, разумеется, тут же сунул свои лапы в миску. За ним — Рута. Даже Ивен, который старательно делал вид, что ему это неинтересно, подошёл и молча ополоснул руки. Вода после него стала почти чёрной — бедный парень целыми днями таскал дрова и копался в земле. — Смотри, — Тим показал мне свои мокрые ладони. — Они скрипят! — Это хорошо, — засмеялась я. — Значит, чистые. Вечером того же дня, управившись с ужином, я села у очага и задумалась. Мыльный корень — это здорово. Но одежду им не отстирать. Для стирки нужно что-то посильнее. И я знала что. Щёлок. Обычный древесный щёлок, который варили ещё мои предки в русских деревнях. Я помнила, как бабушка рассказывала: брали золу из печи, заливали кипятком, настаивали — и получалась щелочная вода, которая разъедала жир и грязь. Никакой магии — чистая химия, доступная любой крестьянке с печью. А золы у нас сколько угодно. На следующее утро я взялась за дело. Сначала аккуратно выгребла золу из очага — самую верхнюю, самую чистую, без углей и крупных кусков. Зола была лёгкая, почти невесомая, серо-пушистая, и пахла холодным костром — сухой, минеральный запах, от которого щипало в носу. Я завязала лицо тряпкой, чтобы не вдыхать едкую пыль, и просеяла золу через старую тряпицу. — Что ты опять затеяла? — спросила Мора. Она уже привыкла, что от меня в любой момент можно ожидать чего-то странного. — Щёлок, — ответила я. — Для стирки. Чтобы не руки в кровь о песок, а как люди. Я вскипятила воду в чугунке и медленно, тонкой струйкой залила золу. Она зашипела, и по комнате поплыл влажный, щелочной, чуть едкий запах. Я помешивала смесь ложкой, наблюдая, как вода темнеет, становясь мутно-серой, а потом накрыла миску чистой тряпкой и оставила настаиваться. — И долго теперь? — спросил Тим. Он крутился рядом, пытаясь засунуть нос в миску, и я легонько шлёпнула его по макушке. — Несколько часов. Лучше до завтра. Будет крепче. Но уже к вечеру я не выдержала. Жидкость отстоялась, стала почти прозрачной, с желтоватым оттенком. Я осторожно слила верхний слой в другую посудину и попробовала пальцем — скользкая, мыльная на ощупь. Получилось.Для пробы я взяла старую тряпку, которой Мора вытирала стол, — серую, засаленную, с въевшимися пятнами от похлёбки. Окунула в щёлок, потёрла между костяшками пальцев — и грязь начала отходить. Не так быстро, как от стирального порошка из моего мира, но гораздо, гораздо лучше, чем от холодной речной воды или песка. Я тёрла и тёрла, чувствуя, как щёлочь слегка пощипывает кожу, и ткань постепенно светлела. — Работает, — сказала я вслух. — Мора, смотри. Мора подошла, потрогала мокрую тряпку, посмотрела на свои пальцы — чистые, без серого налёта. На лице её медленно расцвела улыбка — одна из тех редких улыбок, от которых вокруг глаз собираются морщинки, а в самих глазах появляется что-то светлое. — Из золы... — прошептала она. — Надо же. Всю жизнь золу выбрасывали, а тут... — А тут такая штука, — кивнула я. — Теперь стирать будем. Завтра покажу, как с кипячением. После ужина я взялась за то, с чего, собственно, начался мой день — за солому. Мора выделила мне старую мешковину, и мы с Тимом отправились на ближний луг. Серпа у нас не было, поэтому я рвала траву руками — выбирала самую мягкую, самую сухую, без колючек и репьёв. Пальцы быстро покрылись мелкими порезами от осоки, но я не обращала внимания. Тим бегал вокруг, таскал мне охапки тимофеевки и пырея, и через час мы вернулись домой с целой горой пахучей, ещё тёплой от солнца травы. — Теперь её надо высушить, — сказала я, раскладывая траву тонким слоем у очага. — Чтобы не прела. Мора кивнула. Она уже не спорила, не задавала лишних вопросов — просто смотрела и запоминала. Ивен помог мне вытряхнуть старую солому из Тимовой лежанки и моего топчана. Труха полетела во все стороны, Тим чихал, Рута смеялась — поднялась весёлая кутерьма, какой этот дом, наверное, не видел давно.Когда новая трава подсохла и мы набили ею постели, я легла на топчан и замерла от удовольствия. Пахло лугом, летом, мёдом. Солома была мягкой, упругой, она не кололась, а обнимала — и я вдруг почувствовала, как сильно устала за эти дни, и какое это счастье — просто лечь на чистую, свежую постель. — Ну как? — спросила Мора. — Как на перине, — честно ответила я. Тим уже спал, зарывшись носом в траву. Рута устроилась рядом с матерью, свернувшись клубочком. Ивен сидел у двери и, кажется, впервые за долгое время не хмурился. — Верба, — позвал он тихо. — А? — Ты правда после горячки другая стала. Я сначала думал — притворяешься. А теперь... — он замолчал, подбирая слова. — Ты как будто старше. И умнее. И знаешь всё. Я усмехнулась про себя. Если бы ты знал, Ивен, насколько старше. Но вслух сказала другое: — Горячка разная бывает. Иногда она ломает, а иногда... прочищает мозги. Ивен кивнул — кажется, объяснение его устроило. Я закрыла глаза и стала слушать, как потрескивает очаг, как дышат спящие, как шуршит за стеной ветер. А потом — уже знакомый тихий шорох. Кто-то крался в соломе, перебирал лапками, возился. Я улыбнулась. — Доброй ночи, — прошептала я. Шорох на секунду затих, а потом возобновился — как будто невидимый квартирант ответил мне тем же. Засыпала я с чувством тихой, спокойной радости. День прошёл не зря. У нас теперь есть мыльный корень и щёлок — а значит, чистое тело и чистая одежда. У нас есть свежая солома в постелях — а значит, здоровый сон без кашля. У нас есть грибы и травы — а значит, завтрашний обед будет чуть сытнее. Я ещё не знала, какие трудности ждут впереди. Но здесь, в темноте бедного покосившегося дома, на подушке из луговой травы, я чувствовала себя почти счастливо.