"Фантастика 2026-124". Компиляция. Книги 1-32 (СИ) - "Касим" - Страница 4

Проснулась я от холода. Не от того бодрящего холодка, который заставляет глубже зарыться в одеяло и улыбнуться тому, что вставать ещё рано. От холода, который пробирается в кости, как вода в старую лодку, — медленно, неумолимо, до дрожи. Нос замёрз первым. Я сунула его под одеяло, но одеяло было тонким и кусачим, а от подушки тянуло затхлой соломой. Я открыла глаза. В очаге ещё теплились угли — тусклые, подёрнутые серым пеплом, как старая кожа. Мора уже возилась у огня, её силуэт вырисовывался на фоне красноватого свечения — худая спина, острые лопатки под серой тканью, быстрые, скупые движения. Она подкладывала хворост, и ветки потрескивали, нехотя занимаясь пламенем. Дым поднимался к закопчённым балкам и уходил в дыру под крышей. Я села. Голова слегка кружилась, но слабость уже не была такой всепоглощающей, как накануне. Тело слушалось лучше. Я спустила ноги с топчана и поставила их на земляной пол — холод моментально обжёг пятки, и я невольно поджала пальцы. — Проснулась? — Мора обернулась. — Сиди пока. Сейчас кашу будем есть. Каша. Я внутренне приготовилась к чему-то горячему и сытному. Организм требовал топлива — молодой, выздоравливающий, он гудел от голода, как пустой улей. Я накинула на плечи колючее одеяло и пересела на лавку, поджав под себя ноги. Пол был ледяной, несмотря на лето — земля в доме хранила ночную прохладу, и я вдруг поняла, что ходить босиком здесь не признак бедности, а просто норма.Мора сняла с огня чугунок и разлила его содержимое по глиняным мискам. Дети уже собирались — Тим вынырнул откуда-то из угла, где спал на соломе, Рута выползла из-под лавки, протирая глаза. Ивен вошёл с улицы, принеся с собой запах утренней сырости и свежего навоза. Лиски не было — позже я узнала, что она уже ушла к соседям помогать с уборкой. Мне досталась миска. Я заглянула внутрь. Это была не каша в моём понимании — скорее мутная жижа из разваренного зерна, напоминающего полбу, но темнее и мельче. Ни масла, ни соли, ни даже намёка на молоко. Я зачерпнула ложкой — деревянной, грубо вырезанной, с неровным краем, который царапал губу, — и попробовала. Вкус был... никакой. Прессный, чуть кисловатый, с лёгкой горчинкой в послевкусии. Зёрна разварились плохо, попадались твёрдые крупинки. Но я ела. Медленно, тщательно пережёвывая, потому что знала: голодному человеку нельзя глотать быстро — не насытишься. Я видела, как Тим вылизал свою миску до блеска, как Рута собрала крошки со стола и отправила их в рот. Ивен ел молча, глядя в одну точку перед собой. Мора свою миску поставила на край стола нетронутой. Я заметила это и хотела спросить, но что-то меня остановило. Потом, когда дети разбежались, я увидела, как она доела остатки из их мисок — буквально по ложке с каждой. Сердце сжалось. Эта женщина не доедала уже, наверное, много лет. После завтрака я попыталась осмотреться. Дом был мал — одна комната, совмещавшая кухню, спальню и мастерскую отца. У стены напротив очага стоял его рабочий угол: низкий верстак, на котором лежали деревянные заготовки, и корзина с готовыми изделиями — ложками, мисками, свистульками. В углу — груда сухого хвороста и несколько поленьев. Под потолком — пучки трав, связки лука, какая-то сушёная ботва. Мебель — стол, лавки, топчан. Всё грубое, тёмное, пахнущее старым деревом и дымом.У двери висела одежда. Я подошла ближе. Рубахи из той же серой некрашеной ткани, что и на мне — грубой, с неровными швами, кое-где заштопанными так часто, что штопка накладывалась на штопку. Штаны с заплатами на коленях. Верхняя безрукавка из овчины — жёсткая, со следами линьки, с проплешинами на боках. Я потрогала её и ощутила под пальцами сухую, почти картонную текстуру — овчину плохо выделали, и она задубела от времени и сырости. Никакой обуви — только у двери стояли деревянные колодки на верёвочных завязках, грубые, тяжёлые на вид. — Это отцовы, — сказала Мора, заметив мой взгляд. — Ему без надобности, а мы босиком. Летом-то ничего, земля тёплая. Я кивнула, но внутри что-то зашевелилось. Пятнадцать лет — и ни одной пары обуви. Зимой, наверное, сидят по дому. Или обматывают ноги тряпками, как я когда-то читала в книгах по этнографии. После завтрака Мора собрала корзину грязного белья. Я вызвалась помочь. Она посмотрела на меня с сомнением — видимо, прежняя Верба не горела желанием участвовать в стирке, — но спорить не стала. Мы вышли на улицу. Река была в пятнадцати минутах ходьбы — узкая, быстрая, зажатая между глинистыми берегами. Вода была такой прозрачной, что я видела каждый камешек на дне, каждый пучок водорослей, колышущийся на течении. Но когда я опустила в неё руку, у меня перехватило дыхание. Холодная. Не просто прохладная — ледяная, как талая вода в апреле. Пальцы заломило сразу, кожа покраснела и сморщилась. — Ничего, — сказала Мора, заметив моё выражение лица. — Привыкнешь.Стирали мы песком. Обычным речным песком, который Мора зачерпнула со дна и высыпала на мокрую ткань. Она тёрла рубаху о плоский камень, пересыпая её песком, и я видела, как грубая ткань выдерживает это испытание — не расползается, но становится тоньше с каждой стиркой. Я попробовала повторить её движения. Руки сразу замёрзли до локтей, пальцы потеряли чувствительность, песок царапал кожу, сдирая верхний слой. Через десять минут ладони горели, а бельё всё ещё было серым. — Долго ещё? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал от холода. — До полудня управимся, — ответила Мора. — Если не отвлекаться. До полудня. Я стиснула зубы и продолжила тереть. В какой-то момент я поймала себя на том, что смотрю на эту сцену со стороны — как женщина, привыкшая к стиральной машине и горячей воде, стоит по колено в ледяной реке и трёт бельё песком, — и вдруг расхохоталась. — Ты чего? — Мора подняла голову. — Ничего, — ответила я, отсмеиваясь. — Просто подумала: вот это я попала. Мора не поняла, но на всякий случай улыбнулась. Улыбка у неё была робкая, неуверенная — видимо, улыбаться она отвыкла. К полудню мы закончили. Бельё развесили на кустах у воды — пусть сохнет на ветру. Руки у меня были красные и саднили, но я чувствовала странное удовлетворение. Работа была сделана. Настоящая, простая работа, результат которой виден сразу. В этом было что-то правильное. На обратном пути я оглядывалась по сторонам. Деревня Ольховка оказалась маленькой — несколько домов, разбросанных вдоль просёлочной дороги, окружённых лесом. Дома были такими же приземистыми и серыми, как наш, с соломенными крышами и покосившимися заборами. У одного из домов я заметила кузницу — горн дымил, и оттуда доносились ритмичные удары молота. У другого — колодец с журавлём, вокруг которого толпились женщины с вёдрами. Дорога была неровной, в глубоких колеях, заполненных мутной водой после недавнего дождя.Климат здесь был... странный. Лето, но воздух пах осенью. Сырой, прохладный, с постоянным ветром, который дул с леса и приносил запах хвои и мокрой коры. Солнце показывалось редко, чаще небо затягивали низкие серые облака. Я подумала о вегетационном периоде, о сумме активных температур, о том, сколько здесь может вызревать культур, — и остановила себя. Рано. Сначала надо понять, как прожить здесь и сейчас. Дома меня ждало новое испытание — одежда. Моя собственная рубаха, которую я носила с момента пробуждения, провоняла потом и болезнью. Мора выдала мне другую — из того же сундука у стены, такую же серую и грубую, но хотя бы сухую. Я переоделась за печкой, стараясь не думать о том, когда в последний раз мылась. С мылом здесь, судя по всему, было туго — я не заметила ничего похожего ни у очага, ни в корзине с хозяйственными припасами. Штаны оказались коротковаты, рубаха — широкой в плечах, с чужого плеча, наверное Ивенова. Ткань пахла дымом и сушёными травами — местный аналог кондиционера. Я затянула пояс потуже, подвернула рукава и вышла к очагу. — Ничего, — сказала Мора, оглядев меня. — Сойдёт. Тим, игравший на полу с деревянной свистулькой, поднял голову и заявил: — Верба как пугало. Только красивое. Я хмыкнула. Комплимент был сомнительный, но я приняла его.День потянулся медленно и монотонно. Я помогала Море перебирать крупу — отделять камешки и чёрные зёрна от хороших. Пальцы быстро запомнили движение, и я погрузилась в медитативное состояние, слушая, как Тим насвистывает что-то на своей свистульке, как Рута возится с куклой из соломы, как Ивен колет дрова во дворе — глухие удары топора, треск поленьев, его ровное дыхание. Запахи сменяли друг друга: дым, сухая трава, древесная стружка, подгоревшая каша, холодная земля. Голод вернулся быстро. После водянистой каши на завтрак живот уже к полудню прилип к спине. На обед Мора сварила похлёбку из каких-то кореньев с добавлением горсти той же крупы. На поверхности плавали редкие капли жира — наверное, весь имевшийся в доме. Я съела свою порцию, чувствуя, как тепло разливается по телу, и тут же поняла, что этого недостаточно. Недостаточно для растущего организма, для выздоровления, для работы. Мы все не доедали. И это было не временное обстоятельство — это было состояние. Вечером, когда за окном сгустились сумерки и Мора зажгла лучину, я села на лавку и попыталась подвести итоги дня. Итак. Мы бедны. Очень бедны. Еды не хватает, одежды не хватает, инструментов нет — я заметила во дворе только старую мотыгу с щербатым лезвием и топор, которым Ивен колол дрова. И ещё нож у отца, которым он резал дерево. Никакой лопаты, никаких граблей, никакой пилы. Зимой здесь, судя по климату, холодно и снежно — к зиме надо готовиться, но с тем, что есть, не подготовишься. Что у нас есть? Отец режет ложки и миски, мать ведёт хозяйство, старший брат работает на износ, младшие помогают по мере сил. И я. Пятнадцатилетняя девочка, которая раньше «ничего не умела», а теперь ещё и память потеряла. Я не могу просто взять и начать раздавать агрономические советы — это вызовет подозрения. Но я могу начать с малого. С чего? С того, что умею. С наблюдения. С вопросов. — Матушка, — позвала я. Мора обернулась. — А чем вы вообще землю копаете? Я видела мотыгу. И всё? — А что ещё надо? — удивилась Мора. — Мотыгой копаем, руками выбираем. Лопату у кузнеца заказать — это деньги. А у нас их нет.— А у кого в деревне есть лопата? — У кузнеца, — ответил Ивен от двери. Он вошёл с охапкой дров и теперь складывал их у очага. — И у старосты. Ещё у мельника, но тот чужой не даст. А что? — Просто спросила, — сказала я. Но внутри уже крутился план. Если нельзя купить — можно одолжить. Если нельзя одолжить — можно обменять. Отец режет дерево. Деревянные ложки — это товар. Может быть, в деревне есть кто-то, кому нужны ложки, а у него есть лишний инструмент? Или можно найти другой способ. Я вспомнила, как мы в институте делали простейшие инструменты из того, что было под рукой: затачивали палки, использовали кости, плели корзины. Здесь, в этом мире, люди должны знать такие вещи — они живут в условиях, где каждый гвоздь на вес золота. Надо только спросить. Но это завтра. А сегодня я сидела у очага, смотрела в огонь и слушала, как за стенами воет ветер. Мои руки всё ещё пахли рекой — холодной, чистой, живой. Ноги замёрзли, несмотря на близость огня. Где-то в углу опять что-то шуршало, но я уже не боялась. Пусть шуршит. Я здесь чужая, но это не значит, что я беспомощная. Я агроном. Я умею ждать, наблюдать и делать выводы. И я обязательно придумаю, как нам выбраться из этой ямы. С этими мыслями я уснула — крепко, без снов, под тихое потрескивание очага и ровное дыхание спящих. Наутро предстояло много дел. Для начала — понять, где брать еду, пока огород не вскопан и не засеян. А для этого нужно было выйти за пределы дома и посмотреть, что растёт вокруг. Грибы? Ягоды? Съедобные травы? Всё это было в моей голове, упакованное где-то между курсом ботаники и многолетним опытом полевых экспедиций. Оставалось только применить. И ещё этот шорох. Я готова была поклясться, что он не прекратился, а просто затаился — и ждал.