"Фантастика 2026-124". Компиляция. Книги 1-32 (СИ) - "Касим" - Страница 11

Две седмицы до ярмарки пролетели как один долгий, тяжёлый, счастливый день. Я поднималась затемно. Растапливала очаг, заваривала себе кружку травяного отвара — теперь не просто кипяток с мятой, а настоящий сбор, который я составила сама: душица для бодрости, зверобой для крепости духа. Отвар был горьковатый, душистый, он обжигал горло и прогонял остатки сна. Я сидела у огня, обхватив кружку ладонями, и думала о том, что за последние недели я стала пить травяной чай чаще, чем когда-то кофе. Странно, но здесь, в этом бедном доме, я чувствовала вкус жизни острее, чем когда-либо. Огород требовал внимания каждый день. Ростки, которые проклюнулись в первую неделю, теперь пошли в силу. Репа наливалась, раздвигая землю круглыми плечами. Горох цеплялся за плетень усиками и тянулся вверх, к скупому осеннему солнцу. Бобы раскрывали листья, как ладони. Лук стоял ровными зелёными рядами, и каждый день мы срезали по нескольку перьев к столу — это уже была не та водянистая каша, а еда, приправленная собственной зеленью. Я приходила на огород на рассвете, когда трава ещё серебрилась от росы. Опускалась на колени прямо в мокрую землю, клала ладони на грядку и закрывала глаза. И тогда приходило оно — чувство. Тёплое покалывание в кончиках пальцев, которое перетекало в ладони, а потом глубже, в корни растений. Я чувствовала, как они пьют воду, как тянутся к свету, как разворачивают листья. Я чувствовала, где земля сухая, а где застоялась влага. Где корень слабый, а где уже набирает силу. — Давай, — шептала я, поглаживая землю вокруг репы. — Давай, милая. Ещё немного. И репа росла. Не по дням — по часам. Я знала, что репа — культура небыстрая, что от посева до урожая проходит не меньше трёх месяцев. Но здесь, на этих грядках, удобренных золой и лесным перегноем, с моим даром, вложенным в каждую бороздку, — репа зрела за считанные дни. Через полторы седмицы я выдернула первую — и не поверила своим глазам. Крупная, с мой кулак, гладкая, золотистая, с белой сочной мякотью без единой червоточины. — Это магия, — сказала Бриония, сидя у меня на плече. — Ты понимаешь это, да? Ты вложила в неё дар. Усиление роста. Оно работает в полную силу. — Я просто поливала и полола, — пробормотала я, разглядывая репу. — Конечно. И поливала. И полола. И ещё немножко колдовала, сама того не замечая. Так и работает друидство. Не взмахи палочкой, не заклинания нараспев. А труд. Магия труда. Ты работаешь — земля откликается.— А мы успеем ещё раз посадить? — спросила я, чувствуя, как в груди загорается знакомый азарт. — До зимы? Если репа зреет так быстро, мы можем снять ещё один урожай. А то и два. — Успеем, — ответила Бриония. — Если ты будешь вкладывать дар. Но учти — земля устанет. Ей нужен отдых. Зола, листва, полив. Без этого даже магия не поможет. Я кивнула. Значит, после сбора — снова удобрить, снова взрыхлить, снова посадить. И так до самых заморозков. Сбор первого урожая мы устроили за три дня до ярмарки. Вся семья вышла в огород — даже Рута, вооружённая маленькой деревянной лопаткой. Я показала, как подкапывать репу, чтобы не повредить корнеплод. Как срезать горох, оставляя корни в земле — они отдадут азот. Как выдёргивать лук и раскладывать его на просушку. Репа ложилась в корзины золотыми шарами. Горох шуршал в мешках, и Тим, которому доверили лущить первые стручки, сидел на меже и сосредоточенно вышелушивал горошины в миску, а пустые створки складывал в отдельную кучу — пойдут на корм. Лук пах остро и сладко, и Мора, перебирая луковицы, украдкой вытирала глаза. Я разделила урожай на три части. Первая — на еду нам, на зиму. Вторая — на семена, на следующую посадку. Третья — на продажу, на ярмарку. — Продавать? — переспросила Мора, и в голосе её был страх. — А самим хватит? — Хватит, — сказала я. — Посмотри, сколько собрали. Даже после того, как отложим на зиму и на семена, останется три корзины репы, мешок гороха, вязка лука. И это не считая грибов и ягод. А через полторы седмицы снимем ещё урожай. И ещё. До зимы успеем трижды посадить. Мора недоверчиво покачала головой, но в глазах её уже горела надежда. Пока огород давал урожай, мы не забывали и о лесе. Каждое утро, едва управившись с поливом и прополкой, я брала корзину и уходила за ягодами и травами. Дети шли со мной — теперь уже без уговоров. Ивен нёс большой заплечный мешок. Мы знали лучшие места: где брусника, где клюква у болота, где опята на старом пне. Сбор ягод и грибов стал привычным, почти медитативным занятием. Пальцы сами находили в траве красные бусины брусники, срывали, бросали в корзину. Спина ныла от долгого сидения на корточках, но это была хорошая, честная усталость. Вечером мы возвращались домой, пропахшие лесом, с корзинами полными до краёв, и Мора раскладывала добычу на просушку. В один из таких дней мы встретили Грету. Она вышла из-за старой ивы у ручья — маленькая, сухонькая, с корзиной в одной руке и посохом в другой. Её светлые, почти прозрачные глаза смотрели куда-то мимо нас, но губы улыбались. — А, Верба, — сказала она, замедляя шаг. — И ты опять с полными руками. Чую, в лесу теперь ничего не останется — всё ты собрала. — Останется, — улыбнулась я в ответ. — Я беру не всё. — Это хорошо. — Грета подошла ближе и заглянула в мою корзину. Её взгляд упал на пучок валерианы. — А это у тебя откуда? — У ручья накопала. Там её много. — Знаю, — кивнула Грета. — Давно хотела сходить, да ноги болят. Слушай, Верба, — она понизила голос, — не обменяешь пучок? У меня мёд есть. Немного, ложки две-три. Но хороший, липовый. — Зачем вам валериана? — спросила я, хотя уже догадывалась. — Спать не могу, — призналась Грета. — Ночи напролёт лежу, думаю. Всякое в голову лезет. А валериана — она успокаивает. Я её с мятой завариваю и пью перед сном. Помогает, только у меня запас кончился. Я молча вытащила из корзины два пучка валерианы — самые крупные, с толстыми корневищами — и протянула ей. — Берите так. Мёд не обязателен. — Обязателен, — отрезала Грета. — Я в долг не беру. Вот. Она достала из своей корзины маленький глиняный горшочек, обмотанный тряпицей. Когда я сняла крышку, в нос ударил густой, сладкий, тёплый запах липового мёда. У меня потекли слюнки. — Тут ложки три, — сказала Грета. — Тебе хватит. И детям дай — им полезно. — Спасибо, — сказала я, чувствуя, как горшочек греет ладони. — Не за что. Ты мне помогла, я тебе. Так и живём. Она кивнула на прощание и пошла своей дорогой, опираясь на посох. Я смотрела ей вслед и думала, что эта странная старуха, разговаривающая с невидимыми собеседниками, знает больше, чем говорит. Травы я собирала особенно тщательно. Дар распознавания работал постоянно. Я касалась незнакомого растения — и знала, от чего оно помогает. Это было похоже на чтение книги, только без букв. Образы, ощущения, понимание. Вот трава от лихорадки — заваривать с ивовой корой. Вот корень от ломоты в костях — настаивать на масле и втирать. Вот ягода, которая успокаивает зубную боль, — разжевать и подержать во рту. Я составляла смеси. Сушёные травы перетирала в порошок, смешивала в разных долях, заворачивала в чистые тряпицы и подписывала угольком на бересте: «От кашля», «От живота», «От головной боли», «Для спокойного сна». Это были простые, но действенные сборы, и я знала, что на ярмарке они могут заинтересовать тех, кто не хочет или не умеет собирать травы сам. Бриония наблюдала за мной с полки. — Ты как заправский аптекарь, — заметила она однажды вечером. — Я не аптекарь, — ответила я, перетирая сушёную душицу. — Просто у меня дочь часто болела. Приходилось учиться. — У тебя дочь? — Бриония приподняла бровь. — Была, — коротко сказала я и замолчала. Фея не стала расспрашивать. Она умела чувствовать, когда лучше помолчать. Лапти мы плели по вечерам. Теперь это была настоящая маленькая мастерская. Ивен садился за работу без напоминаний. Даже Мора, у которой спина болела после долгого дня, брала пучок лыка и плела медленно, но аккуратно. Тим и Лиска помогали готовить лыко — вымачивали, сушили, сворачивали в мотки. К концу второй седмицы у нас было готово десять пар лаптей — разных размеров, от детских до взрослых. Они лежали в углу ровной стопкой, пахли липой и лыком.Отец тоже не сидел без дела. Он вырезал ложки, миски, маленькие деревянные игрушки — свистульки в виде птичек, куколок, лошадок. Я любила смотреть, как он работает — стружка летит из-под ножа, дерево дышит, пахнет смолой, и из грубой заготовки рождается что-то красивое. К исходу второй седмицы товар был готов. Три корзины репы, мешок гороха, вязка лука — это с первого урожая. Ещё столько же осталось на семена и на еду. Мешочки с сушёными грибами и ягодами. Пучки трав и травяных сборов. Десять пар лаптей. Два десятка ложек и мисок. И несколько игрушек-свистулек. Оставалось решить главное: как добраться до ярмарки. — Староста не повезёт, — сказал Ивен, вернувшись из деревни. — Занемог. Телега есть, а править некому. Я накинула платок и пошла к дому старосты. Олдвин сидел на лавке у ворот, укутанный в шерстяной плащ, несмотря на тёплый день. Он согнулся пополам и кашлял — глубоко, надсадно, с булькающим звуком, от которого у меня самой запершило в горле. Кашель был влажный, тяжёлый, и я сразу поняла — бронхит. Не просто простуда, а глубокий бронхит, который уже не первую неделю мучает человека. — Занемог я, — прохрипел он, отдышавшись. — Четвёртый день уже. Грудь дерёт, мокрота не отходит. Никакие снадобья не помогают. До ярмарки бы доехать — там лекарь есть. Да боюсь, не довезут. Я смотрела на него и вспоминала. Ольга. Моя дочь. Она так же кашляла в детстве — глубоко, с бульканьем, и я сидела над ней ночами, меняла компрессы, поила отварами. Тогда я перечитала гору книг по фитотерапии, перепробовала десятки сборов, пока не нашла тот, что помог. Мать и корень солодки, лист подорожника, душица, грудной сбор. — Можно мне посмотреть ваше горло? — спросила я. Олдвин удивлённо поднял брови, но послушно открыл рот. Горло было красное, рыхлое, с серым налётом. Точно бронхит. — У вас грудная болезнь, — сказала я. — Мокрота скопилась в груди, не отходит. Нужно разжижать и выводить. Травы помогут.— Какие травы? — он смотрел на меня с сомнением. — Я уже пил — и мяту, и липу. Не помогает. — Значит, не те травы. Я принесу сбор. Я вернулась домой, перебрала свои мешочки и нашла то, что нужно. Мать-и-мачеха — от кашля, разжижает мокроту. Корень солодки — смягчает горло. Душица — против воспаления. Лист подорожника — заживляет. Всё это я заварила в глиняном горшочке, укутала тряпицей и отнесла Олдвину. — Пейте по глотку, горячим. Три раза в день. И держите грудь в тепле. Через два дня полегчает. Олдвин взял горшочек обеими руками и вдохнул пар. Лицо его немного расслабилось. — Спасибо, Верба. Если поможет — сочтёмся. — Сочтёмся, — согласилась я. — Выздоравливайте. Через два дня Олдвин сам пришёл к нашему дому. Он был ещё бледен, но кашель стал мягче, реже, мокрота отходила. Он держался прямо и дышал почти без хрипов. — Помогло, — сказал он. — Давно так легко не дышалось. Чем отплатить? — Нам нужно на ярмарку, — сказала я прямо. — У нас товар. Но телеги нет. Олдвин кивнул, будто ждал этого. — Будет тебе телега. Свою дам. И сына в провожатые. Доедете за три дня, в целости. Бесплатно. За лечение. Я поклонилась. — Спасибо. — Не за что. Ты мне здоровье вернула. Телега — это малость. Вечером мы собирались в дорогу. Грузили корзины с репой, мешки с горохом, связки лука, лапти, деревянную утварь, травяные сборы. Телега Олдвина оказалась просторной, с высокими бортами и крепкими колёсами. Конь был старый, но смирный, и сын Олдвина — молодой парень по имени Рейн — обещал править аккуратно. Со мной ехали отец и Ивен. Бран сидел в телеге, привалившись спиной к мешкам с горохом — его деревянная тележка осталась дома, здесь она была не нужна. Ивен устроился на передке, прямой и серьёзный. Тим, Рута и Лиска оставались с Морой — они будут смотреть за хозяйством и за вторым урожаем. Мора стояла у калитки и смотрела, как мы собираемся. На лице её была тревога — и гордость. — Вы вернётесь? — спросила она тихо. — Вернёмся, — сказала я. — С деньгами и новостями.Она кивнула, потом вдруг обняла меня — крепко, до хруста в костях. Я ответила на объятие, чувствуя, как пахнет от неё дымом и луком. Бриония, невидимая, устроилась у меня на плече, закутавшись в край платка. — Ну что, Верба, — прошептала она. — Едем на ярмарку. — Едем, — отозвалась я. Телега тронулась. Колёса заскрипели по ухабистой дороге. Лес провожал нас шумом крон и запахом прелой листвы. — Ты заметила? — спросила Бриония. — Твой дар. Он усилился. За эти две седмицы. Усиление роста теперь работает быстрее, а распознавание трав — глубже. — Заметила, — сказала я. — И ты не прыгаешь от радости? — Прыгаю, — сказала я. — Внутри. Просто снаружи не видно. Бриония хмыкнула и замолчала. Телега катилась по дороге. Солнце поднималось над лесом, золотило макушки сосен. Я сидела на мешках с репой, чувствовала спиной тепло товара, который мы вырастили своими руками, и думала: вот оно, начало. Начало чего-то большого. — Тарховка, — сказал Рейн, оборачиваясь. — К вечеру третьего дня будем на месте. — Успеем, — сказал отец. И телега покатила дальше, увозя нас к ярмарке, к деньгам, к новой жизни.