Выжить в битве за Ржев. Том 6 (СИ) - Ангелов Августин - Страница 44

Валя замерла. На ящике напротив зашевелился Скоморохов. Молодой санинструктор, раненный в плечо, все это время сидел с закрытыми глазами и делал вид, что спит. Но после слов Угрюмова он резко открыл глаза и уставился на Валю.

— Ты слышала? — спросил он шепотом.

— Слышала, — так же тихо ответила Валя, чувствуя, как холодок пробегает по спине.

— Это бред, — сказал Скоморохов, но в голосе его не было уверенности. — Контузия. Майор сам не понимает, что говорит. В бреду сам с собой разговаривает. Это бывает у многих.

— А если не бред? — Валя посмотрела на Угрюмова, который снова затих, обмяк, закрыв глаза. — Помнишь, что говорили про Ловца? Что он необычный везунчик. Что знает такое, чего знать, вроде бы, не может. Что операции планирует так, будто видит будущее.

— Так он просто талантливый командир, — возразил Скоморохов, но голос его дрогнул.

— А пес? — Валя кивнула в сторону Афганца, который уже спал, положив голову на лапы. — Видел, как он смотрит? Не по-собачьи. Словно в самую глубину души заглядывает.

Скоморохов молчал, переваривая услышанное. Потом сказал:

— Ты это, Валя… Никому не говори. Если правда, то такие вещи знать опасно. Если бред, то зачем же людей пугать? Мы с тобой санинструкторы. Наше дело раненых спасать. А секреты государственной важности разгадывать нам ни к чему. А что майор ГБ в бреду несет — так кто ж его разберет? Может, сказки какие прочитал, а может, сам сказки сочиняет на досуге. Да и мало ли чего, вдруг он просто был в запое перед контузией?

— На таких должностях вряд ли запойных держат, — сухо заметила Валя.

— Ну, значит, сказок начитался, — уперся Скоморохов. — Ты главное — молчи. И всем скажи, что ничего не слышала. Поняла?

— Поняла, — кивнула Валя, хотя внутри у нее все клокотало от противоречивых чувств.

Она снова посмотрела на Угрюмова. Тот лежал с закрытыми глазами, дышал ровно, но лицо его под бинтами было бледным, болезненным. Сотрясение мозга давало о себе знать. Потом она снова перевела взгляд на Афганца. Пес спал, и во сне его лапы подрагивали, словно он бежал куда-то, догонял кого-то, но никак не мог догнать.

«Неужели Ловец из будущего? — подумала Валя. — И неужели же Афганец — это не пес, а тоже человек, только в собачьей шкуре? Разве такое возможно?»

Вдруг она вспомнила свою суеверную бабушку, которая верила в приметы, в духов, в загробную жизнь. Та часто говорила: «Мир не такой простой, каким кажется, внучка. Есть в нем вещи, которых наука не объяснит». Валя тогда смеялась, считала бабкины рассказы глупыми деревенскими сказками. А теперь…

Она перекрестилась украдкой, — непривычное дело для комсомолки, но бабушкина закваска давала о себе знать.

— Господи, помоги, — прошептала она. — Помоги Ловцу найти Клавдию. И помоги нам всем выжить.

— Ты чего это? — удивился Скоморохов, увидев ее крестное знамение. — Богу молишься? А атеизм?

— Атеизм — это когда войны нет, — ответила Валя. — А когда вокруг смерть — тут поневоле задумаешься.

Скоморохов уставился на нее, но ничего не сказал.

— Надо было идти с Ловцом, — проговорила она, обращаясь скорее к себе, чем к Скоморохову. — Может, там я бы больше поняла.

— Ты ранена, — напомнил тот. — И рана у тебя в ноге — это не шутка. В лесу с такой раненой ногой далеко не уйдешь.

— Знаю, — вздохнула Валя. — Потому и осталась.

В избе за печкой, в углу, который казался глухим и беспросветным, на самом деле имелся узкий лаз, ведущий в дровяной сарай. Старая, еще дореволюционная изба была устроена хитро — за печкой находился своеобразный «черный ход», которым когда-то пользовались хозяева дома, чтобы подавать дрова из сарая и кормить скотину, живущую в том же сарае, не выходя в непогоду на двор. А еще с помощью этого хода можно было ускользнуть из дома незаметно. Выход из сарая вел к обрывистому берегу реки.

Немецкий диверсант знал о существовании черного хода, когда выбирал избу для ловушки. Но ход был слишком узким, чтобы сам Зибер и трое солдат смогли бы быстро вбежать в избу. Через узкий лаз, сделанный, скорее, под размеры ребенка, нужно было протискиваться. Быстро и незаметно такое не вышло бы. А вот в качестве пути отхода лаз вполне годился. Впрочем, когда Зибер пришел в себя на полу возле печки после нокаута, он думал, что Ловец не даст ему шанса воспользоваться этим лазом.

Однако, ранение Клавдии и еще одна русская санинструктор, ворвавшаяся в избу, создали суматоху. Пока Ловец отвлекся на свою раненую женщину, Зибер сумел воспользоваться ситуацией, как только снова смог двигаться. Нокаут оказался не смертельным — прямой удар Ловца пришелся Зиберу больше в лоб, чем в переносицу. Переносица не сломалась, а лишь обильно хлынула кровь из носа.

Франц недолго пролежал на полу среди обломков потолка и штукатурки. Он слышал, как Полина кричит «Держись, подруга!», как Ловец ругается сквозь зубы, как Клавдия стонет и хрипит. И как входят в помещение русские автоматчики. Он понял: момент упущен. Он проиграл этот бой. Но все еще можно будет переиграть, если выжить. А если о нем вспомнят, если заметят, что он жив, то убьют сразу.

Он потихоньку отползал к лазу, пока русские суетились возле раненой Клавдии. Когда все внимание русских сосредоточилось на ней, Зибер медленно, почти беззвучно, пополз к задней стороне печки. Ему помогали два фактора: русские сами заглушили все звуки в избе своими громкими разговорами, а еще темнота. Свет от пожара, начавшегося в соседних домах в результате стрельбы и взрывов гранат, падал в комнату через открытую дверь, но он не доставал до того места, где лежал Зибер. И он подполз к ходу за печкой незамеченным.

Лаз был узким, но сухощавый и жилистый Зибер смог в него протиснуться. Через несколько секунд он уже был в дровяной пристройке, а еще через минуту — в лесу, на берегу реки. Там он, все еще шатаясь от головокружения после нокаута, спрятался под береговым уступом у замерзшей речки, промокнул лицо рукавом, пытаясь остановить кровь из носа, поднял его кверху и сделал глубокий вдох. Ночь пахла гарью, порохом и весенней сыростью. Рядом горела деревня, подсвечивая огненными бликами лес, стоящий вокруг.

В крайней избе справа гремели последние одиночные выстрелы. Это десантники Ловца добивали солдат фельдфебеля Векслера. Но Зибер не мог им помочь. «Я отомщу, — пообещал он мысленно, глядя на зарево пожара. — Я еще доберусь до тебя, Ловец! И в следующий раз удача будет на моей стороне».

Когда Полина бросилась в ту избу, где скрылся Ловец, внутри которой прогремели выстрелы, и когда она увидела Клавдию на полу в луже крови, у нее внутри все перевернулось. Не от страха — нет, страх пришел позже. Сначала Полина почувствовала другое: пустоту, которая возникает, когда понимаешь, что твои самые потаенные желания могут вот-вот исполниться, но цена им будет слишком высока. «Если Клава умрет, — пронеслось тогда у нее в голове, — то Коля останется один. А я буду рядом. Я смогу утешить его, смогу поддержать. И со временем он простит меня». Но эти мысли промелькнули лишь на миг. Но они все-таки были. А потом Полина возненавидела себя за них. Так сильно, что чуть не закричала от омерзения к самой себе. «Какая же я тварь, — подумала она, когда бинтовала рану Клавдии, разрывая на ней окровавленную рубашку. — Какая же я подлая тварь! Она умирает, а я думаю о том, как занять ее место. Нет, так нельзя! Нельзя, потому что я не хочу быть такой. Не хочу!»

И тогда она сосредоточилась только на своих обязанностях. Не как соперница, не как женщина, любящая того же мужчину, а просто как медик, который обязан спасти жизнь раненому. Она тампонировала рану, накладывала повязки, прижимала, давила, зажимала. Пальцы ее двигались быстро, точно, словно кто-то другой управлял ими. И она делала это не для того, чтобы заслужить любовь Ловца. Она делала это, чтобы снова начать уважать себя.

Теперь, глядя на Клавдию, лежавшую без сознания на немецких эвакуационных носилках, которые добыли автоматчики Смирнова в деревне, только что освобожденной от немцев, Полина чувствовала странное спокойствие. Как будто внутри нее что-то разрешилось. Как будто она наконец-то сделала свой выбор, который давно должна была сделать.