Выжить в битве за Ржев. Том 6 (СИ) - Ангелов Августин - Страница 24

— Что вы делаете! — заорал граф Игнатьев. — Мы свои! Не стреляйте, дураки! Свои мы!

Голос у белоэмигранта был зычный, уверенный, с южным говорком — точь-в-точь как у десантников из Ростова-на-Дону, которых Ковалев встречал немало. На мгновение разведчики замешкались.

Но секундная заминка сразу стоила жизней двоим бойцам. Отто Тильд, успевший упасть и перекатиться, дал очередь из автомата. Суслов, сибиряк, стоявший рядом с Ковалевым, дернулся и осел, схватившись за пробитую грудь. Рядом с ним упал и разведчик Гаспарян, которому пуля попала в висок.

— Врешь, гад! — крикнул Ковалев. — Не наши они! Бей!

Бой завязался в упор. Тихо ликвидировать арьергардную группу не получилось. Но разведчики Ковалева уверенно теснили оставшихся немцев. Те сражались отчаянно, понимая, что на стороне русских, выдвижение которых они прозевали, значительное численное преимущество. И что пощады не будет. Шарфюрер Оскар Добс, раненный в ногу, отстреливался из-за ствола сосны и кидался гранатами, пока его самого не накрыли гранатой. А гауптшарфюрер Тильд, будучи раненым в бедро и в плечо, пытался уползти под старую разлапистую ель, но его настигли еще две пули, одна из которых оказалась смертельной.

— Сдаюсь! — закричал Игнатьев, он бросил автомат, встал на колени и поднял руки. — Не стреляйте! Я русский! Меня заставили… Я стрелял в воздух.

Ковалев подскочил к нему, схватил за воротник, приставил нож к горлу, крикнул прямо в ухо:

— Кто ты? Говори, сука! Или умрешь!

— Граф Игнатьев Алексей Сергеевич, — прохрипел белоэмигрант. — Я уехал из России, жил в Париже с 18-го года. Никого не трогал. Немцы, когда пришли в Париж, заставили служить им… Переводчиком.

Ковалев спросил:

— Какое задание у вашей группы?

Граф замялся, понимая, что, если его не убьют эти, то потом отомстят те. А у него остались жена и трое детей во Франции. Но все-таки он выдавил:

— Особую группу СС послали за вашим Ловцом. Командует гауптштурмфюрер Франц Зибер.

— Где он? — Ковалев встряхнул графа, сильно ухватив за подбородок, обросший щетиной.

— Впереди, — промямлил Игнатьев, показав глазами в сторону головы колонны. — Ищут вашего командира с собаками. У Зибера приказ — взять живым или мертвым.

— Сколько их всего? — уточнил Ковалев.

Граф пробормотал:

— Восемь. С двумя собаками.

Ковалев убрал нож и, оттолкнув пленного, приказал:

— Связать его! Оставить с ним двоих конвойных. Допросим потом. Остальные — за мной! Надо успеть перехватить этого Зибера и его друзей!

Он оглядел своих. Цену его взвод заплатил немалую. Четверо убитых и пятеро раненых. Но те разведчики, кто остался, смотрели на него с той жестокой решимостью, которая бывает у людей, которые хотят отомстить за своих. За Суслова, за Гаспаряна и за остальных.

— За мной! — повторил Ковалев и побежал в туман.

Разведчики, оставив позади в лесу своих раненых, пленного графа и двоих конвойных, рванули вперед сквозь лесную чащу, продолжая догонять оставшихся вражеских диверсантов. Лыжи их сгорели вместе с машинами. И потому они не могли слишком быстро пробираться сквозь подтаявший, но все равно еще толстый снежный покров. Проваливаясь по пояс в некоторых местах, они все-таки нагоняли группу Зибера. Но не так быстро, как хотелось бы Ковалеву. А он знал: каждая секунда на счету. Если Зибер доберется до Ловца раньше, чем они успеют перехватить его, командиру угрожает смертельная опасность.

В центре колонны, где сгрудились санитарные машины, бой становился все ожесточеннее. Немецкая пехота, оправившись от первого шока, вызванного неожиданным яростным отпором со стороны разбитой колонны, снова пошла в атаку. Пули крошили доски кузовов, где они еще не успели сгореть, разбивали остатки кабин, высекали искры из металлических частей машин.

Комиссар Липшиц, привалившись спиной к колесу перевернутого грузовика, стискивал в здоровой левой руке рукоятку трофейного автомата, подвешенного на ремне на шею поверх перевязи, в которой покоилась его правая рука. Правое плечо горело огнем, повязка намокла от крови, но он не обращал внимания. Глаза его, воспаленные от бессонницы и дыма, вглядывались в туманное марево, откуда то и дело выскакивали серые фигуры.

— Держать оборону! — кричал он, когда очередная цепь немцев попыталась просочиться между горящими машинами. — Бей прицельно! Не давай им подойти!

Раненые, воспользовавшиеся оружием из перевернутого грузовика, наполненного трофеями, встретили вторую волну атакующих плотным огнем. Десяток автоматов снова ударили почти одновременно. Несколько немцев упало, остальные залегли, но тут же открыли ответный огонь.

— Патроны беречь! — командовал комиссар. — Бей короткими! По три — пять выстрелов! Не больше!

Чодо Баягиров лежал за штабелем ящиков, прижимая к плечу винтовку «СВТ». Левая рука, перевязанная и подвешенная на марле, ныла, но он держался. Он ждал. Его дед, старый шаман, учил: «Не торопись, внук. Пусть враг сам придет к тебе. И тогда ты встретишь его точным выстрелом».

И они пришли. Трое немцев, отделившись от основной цепи, попытались обойти санитарные машины с фланга, где, как им казалось, оборона была слабее. Чодо выстрелил дважды. Двое упали и больше не шевелились. Третий, молодой парень с перекошенным от страха лицом, побежал обратно, но Чодо настиг его третьим выстрелом.

— Хорошо стреляешь, таежник, — заметил Липшиц.

— Дед научил, — коротко ответил Чодо, перезаряжая винтовку.

Полина и Валя уже не вытаскивали раненых — некого было вытаскивать. Те, кто еще мог двигаться, сами выползли из кузовов и теперь, вооруженные винтовками и гранатами, лежали в грязи, ожидая новой атаки немцев. А те, кто не мог, остались в канаве. И тащить их дальше не было ни сил, ни времени. Да и уверенности не было, что в том лесу безопасно, потому что девушки слышали звуки боя и с той стороны.

— Полина! — крикнула Валя, перебегая от одной машины к другой с трофейным автоматом. — У меня патроны кончаются!

— У меня тоже! — ответила Полина, стреляя из тяжелого «Парабеллума» — пистолета, найденного в перевернутом грузовике, в разбитом ящике с трофейным оружием. — Держись! Скоро наши подойдут!

Она не знала, подойдут ли? Ближе к голове колонны все еще стреляла зенитная установка Угрюмова, в разных концах строчили пулеметы Панасюка и отстреливались саперы Горчакова. Но здесь, в центре, они и раненые остались совсем одни. И немцы, видимо, это чувствовали.

Новая атака началась внезапно. Из дыма вынырнули еще сразу восемь фигур. Они бежали прямо на позиции раненых, стреляя на ходу из автоматов.

— Огонь! — заорал Липшиц, направляя левой рукой оружие в сторону противника.

Отделение, составленное из раненых, способных стрелять, встретило неприятеля дружным залпом. Несколько немцев упало, но остальные продолжали приближаться, перебегая зигзагами. За первой группой подбегали и другие. Дым от дымовых шашек уже немного рассеялся. И при свете от пламени горящих машин было видно, как расстояние сокращалось с каждой секундой: тридцать метров, двадцать, десять…

— Гранаты! — крикнул комиссар, выдергивая чеку.

Рвануло сразу с трех сторон. Осколки косили и немцев, и своих — трое раненых, лежавших слишком близко к переднему краю, затихли навсегда. Но атака захлебнулась. Оставшиеся в живых немцы отскочили назад и залегли в канаве, но продолжали стрелять. Валя кинулась вперед, чтобы опять перевязывать тех раненых, в кого немцы снова попали.

— Валя! — Полина схватила девушку за руку. — Ты ранена?

— Нет, — ответила та, хотя по щеке текла кровь из рассеченной мелким осколком брови, а на руках выскочили волдыри от ожогов. — А ты?

— Царапина, — Полина кивнула на разорванный левый рукав, под которым виднелась кровоточащая длинная рана, оставленная осколком гранаты, задевшим руку лишь вскользь. — Держись, Валечка. Еще немного.

И они держались. Раненые стреляли, перезаряжались, снова стреляли. Патронов оставалось все меньше, а немцы не кончались.