Добить льва (СИ) - Старый Денис - Страница 34

Как бы странно и непрофессионально это ни звучало для чопорных кабинетных министров, но именно дух авантюризма, помноженный на стальную волю, всегда сподвигал успешные Ост-Индские компании развиваться, прорубать путь к новым берегам и зарабатывать для своих держав баснословные деньги. И этого духа у России теперь было в избытке.

Ну а Франция… Да, я был абсолютно уверен, что сейчас французский посол, находясь под давлением, готов пообещать мне хоть луну с неба. Он будет клясться всеми святыми, что французы ни на йоту не вмешаются в грядущую кровавую драку между русскими и турками. Но, конечно же, они вмешаются. Блистательная Порта как была со времен короля Франциска I, так и оставалась — пусть порой скрытным, но важнейшим стратегическим союзником Версаля, их главным цепным псом против Габсбургов на востоке.

Но в моей игре крылся один тонкий, математически выверенный нюанс. Одно дело, когда французы станут помогать султану в открытую: нагло пришлют в Босфор свой военный флот, официально перебросят кадровых офицеров, инженеров-фортификаторов и переведут многомиллионные золотые транши. И совсем другое дело, если они будут до дрожи в коленях бояться исполнения моего ультиматума.

Страх загонит их действия в тень. А значит, действуя тайно, с постоянной оглядкой на русские полки, они сделают для турок в разы меньше, чем могли бы. Нелегальная помощь всегда идет с задержками, в час по чайной ложке, оседая в карманах посредников.

А уж потом, когда пушки на юге отгремят и пыль уляжется, я с превеликим удовольствием предъявлю Версалю счет за каждую найденную у турок французскую мушкетную пулю. И счет этот будет поистине астрономическим.

Я выждал еще около минуты, позволяя Кампредону и Евгению Савойскому вдоволь насладиться безмолвной обоюдной ненавистью. В воздухе между ними, казалось, можно было высекать искры. А затем я резко, властно хлопнул ладонью по столешнице, обрывая эту невидимую дуэль.

— Всё, господа. На сегодня вы оба свободны, — мой голос звучал ровно, но с тяжелым металлом абсолютной, не терпящей возражений власти. — О том, какое именно решение я принял по итогам наших бесед, вам будет сообщено в надлежащее время. В письменной форме, за моей личной подписью и под государственной гербовой печатью.

Я небрежно кивнул, показывая, что аудиенция окончена, и, даже не дожидаясь их почтительных поклонов, отвернулся к окну. Судьбы Европы на сегодня меня больше не интересовали.

Петербург.

11 ноября 1725 года.

Петропавловский собор физически не смог вместить всех тех, кто был официально приглашен на это весьма значимое для всей империи торжество. Небольшая мощеная площадь между величественным собором и кирпичными стенами Монетного двора пестрела парадными мундирами, тяжелыми бархатными камзолами и лентами орденов — яблоку негде было упасть. Сама Петропавловская крепость, казалось, еще никогда в своей истории не вмещала столь колоссального гарнизона; повсюду зеленели кафтаны гвардейцев.

Народ ликовал и за пределами крепости, плотно облепив берега по ту сторону Кронверкского пролива. Петербургский люд бушевал в радостном ожидании милостыни. И они её, конечно же, сегодня получат в избытке — государь в день своей свадьбы просто обязан явить подданным беспрецедентную щедрость и доброту.

Да, мы венчались с Марией Дмитриевной Кантемир. Жизнь человеческая вообще крайне скоротечна, а когда тебе стукнуло пятьдесят три года, время ускоряет свой бег, стремительно выходя на финишную прямую. Вот я и рассудил прагматично: раз уж изношенное сердце просит тепла, то почему бы и нет?

К тому же, теперь порядка при дворе станет куда больше. А то хитрые царедворцы так и норовят: то в аллеях Летнего сада, то прямо у входа в мои императорские мастерские невзначай выставить напоказ стайку-другую молоденьких и, не сказать чтобы уродливых, а скорее даже весьма симпатичных девиц. Еще и в таких фривольных нарядах, с особо глубокими декольте, что так и хочется накинуть девочкам шаль на плечи, или платок.

Словно надеются, что я, стремительно проходя мимо по пути к своим производствам, или на стрельбища, на тренировочные площадки Роты Почетного караула и моей охраны, тотчас вспыхну страстью и пожелаю немедля жениться на дочери того или иного видного представителя российской элиты.

Впрочем, всё это — лишь удобные отговорки. Я просто выдумываю одну за другой рациональные причины, чтобы объяснить самому себе парадокс: как я, прожженный циник, живущий уже вторую жизнь и в прошлом своем воплощении жестко не позволявший всяким ушлым профурсеткам «окучивать» себя, словно богатенького «папика», вдруг по уши угодил в эти любовные сети?

Но это всё, конечно, романтика. Не в том возрасте, чтобы руководствоваться ею. А если говорить предельно серьезно: когда мысли о женщине начинают физически мешать концентрации на важнейших государственных делах, нужно рубить узел. Либо эту женщину навсегда выбрасывать из своей жизни, либо приближать её к себе вплотную. Сделать так, чтобы быть с ней рядом каждую минуту, свободную от службы Отечеству — чтобы больше не терзаться лишними мыслями, а думать исключительно о пользе государства.

Да и почему бы и нет, если могу себе позволить чуточку и личного счастья.

Под гулкими сводами собора патриарх Феофан торжественно провозгласил нас мужем и женой. Он зачитал положенную проповедь о том, как должно праведно жить в браке, но явно не усердствовал.

Мало того, по его глазам читалось, будто умнейший Феофан откровенно стесняется произносить эти очевидные вещи, прекрасно понимая, что в отношении меня протокол не работает. Ну как, скажите на милость, поучать меня, Петра, стоящего под венцом уже в третий раз, что венчание — это союз, скрепленный Богом строго единожды и на всю жизнь? И как мне, умудренному опытом старику, правда, еще не растерявшему хватку и имеющему сухой порох в пороховницах, рассказывать, как нужно вести себя с молодой женой?

Так что эту обязательную духовную часть мы завершили быстро, без излишнего пафоса, а затем двинулись к выходу, к народу.

Солнце ударило в глаза, когда мы появились на паперти.

— Скажи Катьке, чтобы улыбалась. Чернее тучи стоит. И сама… туча, — тихо, сквозь зубы повелел я стоящему позади меня Андрею Ивановичу Остерману.

Требовать приветливых улыбок еще и от моей первой жены, инокини Евдокии Лопухиной, к счастью, не приходилось — её лицо было скрыто. Но они обе присутствовали на этом венчании. Это условие оговаривалось мной с бывшими заранее и предельно жестко. Причем до них обеих было доведено, как именно они обязаны себя вести на публике, а скорее — чего категорически не должны делать, если не хотят, чтобы их судьба сложилась совсем уж печально.

Катьки я не боялся совершенно. Она и без того была ведомой, никогда бы самостоятельно ничего не организовала и против меня не пошла бы. Не тот характер. А рядом с ней теперь нет Меншикова, или кого другого.

Бывшая моя супруга живет сейчас как у Христа за пазухой: ни в чем не нуждается, не бедствует и вполне благополучно купается в лучах местечкового обожания. Две заботы: постельные игры, и, что еще важнее для Катьки, много разного сладкого.

У нее есть молодой, горячий любовник — а может, уже и два. У Катьки сформировался свой собственный, карманный малый двор, который абсолютно ни на что в империи не влияет и соткан в основном из остзейских и части курляндских дворян, ищущих легкой выгоды. Или хотя бы сытно поесть. Удивительно, но и такие имеются.

Если уж нравится Катерине играть в то, что она всё еще государыня — пусть себе тешится. Из дворца в Стрельне она никуда не выезжает. И при всем том роскошном содержании, которое она имеет, Катерина прекрасно понимает: по одному щелчку пальцев я могу лишить ее всего. Вплоть до урезания пенсиона и лишения права видеться с дочерью.

Евдокия же Лопухина, моя первая жена, наконец-то запустила реальное, богоугодное дело. Произошло это после того, как последний боярский бунт против меня с треском провалился, а с самой Евдокией в келье вдумчиво пообщались все нынешние, абсолютно лояльные ко мне иерархи православной церкви.