Добить льва (СИ) - Старый Денис - Страница 33

Он страстно любит псовую охоту. Но почему? Она щекочет нервы, вбрасывает в кровь адреналин, дарит легкое чувство опасности и упоительное превосходство над загнанной дичью. Мне же казалось важным показать ему иное.

Если умело вести дипломатическую игру, особенно с позиции безжалостной силы — когда у тебя на руках козыри (а у меня на Кампредона скопился не то что пуд, а целые сундуки бумаг, перехваченных депеш и доносов!), — то загонять двуногую, облеченную властью дичь куда увлекательнее. И в отличие от лесной забавы, где результат можно лишь попробовать на вкус, съев кусок оленины, призом в нашей кабинетной охоте становятся целые страны, и судьбы миллионов людей.

Я отчаянно надеялся, что этот пьянящий дух большой политики проникнет в кровь мальчишки. Что он заразится этими острыми эмоциями. Только так можно было выковать из наследника русского императора высочайшего класса — искусного игрока, способного загнать в угол даже такую хитрую и опасную дичь, как Кампредон.

— Пётр Алексеевич, как вам это выступление? — неожиданно спросил я вполголоса, пока француз лихорадочно обдумывал свой ответ.

Глаза великого князя горели. Он порывисто вдохнул, не успевая даже сформировать связное предложение — мысли не поспевали за восторгом. Значит, он действительно впечатлен. Те эмоциональные разряды, что бушевали сейчас в кабинете, словно искры от раскаленного металла, коснулись и наследника престола.

— Ваше императорское величество… это так волнительно! — с придыханием, почти шепотом выдал Петруша. — Вы решаете судьбы Европы!

Я лишь скупо улыбнулся и, нарушая строгие рамки дворцового этикета, по-отцовски взъерошил его волосы.

Затем мой взгляд снова скрестился с послом.

— Месье Кампредон, у меня вскоре назначена повторная аудиенция с полномочным представителем Священной Римской империи, принцем Евгением Савойским. Как вы, несомненно, знаете, одним из немногих истинно верных друзей России на континенте.

— Ваше императорское величество… — начал было Кампредон, пытаясь перехватить инициативу.

— Да неужели? А то, что вы меня сейчас именуете императорским величеством — это официальная позиция вашего короля? — я резко подался вперед, грубо перебив француза.

Я снова сбил его с мысли. Это было необходимо: не давать ему ни секунды передышки, чтобы он не успел собраться с эмоциями и начать выдавать гладкие, заученные дипломатические конструкции.

Конечно же, Франция не признавала Россию империей. По сути, нас еще никто толком не признал. Можно было бы встать в горделивую позу и заявить, что нам на это глубоко начхать, ведь, как скажет в моем будущем один из моих потомков-самодержцев: у России есть только два союзника — армия и флот. Но, положа руку на сердце, общественное мнение европейских держав значило критически много во все времена. Если оно тотально враждебно, одной бравадой не спасешься.

Нужно было четко осознавать: Европа этой эпохи — это не просто континент, это центр всего мироздания. О Китае здесь знают лишь понаслышке, он скрыт за тысячами верст степей, и отношения с ним пока не просто неважны — они почти незаметны. А еще и Восток в основном закрыт.

Да, я собирался вдохнуть в Восток жизнь, проложить новые, широкие торговые пути в империю Цин и даже в Индию. Но правила игры сейчас диктовала Европа. То, что скажет Франция, и то, как будут думать о России в Версале, играло колоссальную роль во многих будущих раскладах. В том числе и в том, насколько тяжело нам придется воевать с Османской империей и сколько русской крови прольется на юге.

— Вы начинаете меня раздражать, господин… Кардамон, — я намеренно исковеркал его фамилию, впустив в голос лязгающую нервозность. — Молчите немедленно! Или говорите по существу, или наша аудиенция окончена.

Кампредон побледнел от такого унижения, но стерпел.

— Нет, государь… это моя личная позиция — то, что я называю вас императором, — его голос слегка дрогнул. — Но я клянусь, что донесу ее до своего сюзерена. А что касается направления, где Франция могла бы оказать поддержку… или хотя бы не противостоять интересам государства вашего величества… Я думаю, что это Швеция.

Я откинулся на спинку кресла и издал короткий, хищный смешок.

— Вы это серьезно? Вы отдаете нам Швецию на съедение?

Посол побледнел еще сильнее, его лицо приобрело цвет старого пергамента. Ведь, если вдуматься в смысл его наспех брошенных слов, выходило именно так.

— Нет, ну как же, ваше величество? Вы же жестко ограничены условиями Ништадтского мирного договора и по нему не имеете права…

— Ой, да бросьте, господин посол! Или как к вам теперь правильнее обращаться — господин министр по взаимоотношениям с Россией? — я нарочито театрально всплеснул руками. — А как свято сама Франция поддерживает условия Вестфальского мира? Или, может, вспомним Нантский эдикт, который ваш король разорвал, когда ему стало выгодно? Любой, даже самый священный мир существует ровно до того момента, пока он не становится критически обременителен для одной из сторон. И, уж поверьте моему слову, в скором времени сами шведы вам это наглядно продемонстрируют.

Мне начинала уже изрядно надоедать вся эта затянувшаяся мизансцена. Урок для моего наследника, как мне показалось, прошел вполне себе бодро, познавательно и предельно эмоционально насыщенно. Петруша сидел тише воды, ловя каждый мой жест. Так что аудиенцию пора было закруглять.

— Итак, выходит, что польское направление вы жестко перекрываете. Хотя для меня до сих пор остается абсолютной загадкой, зачем вы женили своего юного короля на дочери беглого преступника, бывшего претендента на польскую корону Станислава Лещинского. Но раз женили, значит, будете активно интриговать против России в Варшаве. Швецию вы мне тоже не отдадите. Иначе вся та многолетняя агентурная работа, которая была направлена на мое одурманивание и обман с вашей стороны, пойдет насмарку.

Я тяжело поднялся, нависнув над столом, состроил по-настоящему яростное лицо и с силой ударил своей массивной дубовой тростью по наборному паркету. Звук выстрелил в стенах кабинета, как пушечный залп.

— Но слушайте меня внимательно! Если я увижу хотя бы одного французского офицера в рядах турецкой армии в грядущей войне! Если я только узнаю, что ваши инженеры готовят их артиллеристов-топчи! Если хоть один транспортный корабль прибудет в Босфор с французским вооружением или порохом… То сразу по окончании этой войны, а может, даже не дожидаясь оного, русская армия встанет лагерем на Рейне! Я сам начну ту грандиозную европейскую войну, к которой сейчас все так тайно готовятся. И я в ней выиграю! Надо будет — я приведу с востока триста тысяч диких степных воинов, которые кровавой рекой растекутся по всем вашим цветущим провинциям. И я не стану воевать по вашим изящным рыцарским законам и принципам, потому что именно вы первыми нарушите данное мне слово!

К концу тирады я практически кричал, сотрясая воздух. Но вдруг, на самом пике ярости, резко замолчал. Возникла звенящая пауза. И я продолжил абсолютно спокойным, даже пугающе дружелюбным тоном:

— Но ведь вы не совершите такой чудовищной глупости? Вы ведь не станете участвовать в войне против России на стороне дряхлеющей Турции? Отдайте нам Османскую империю, не лезьте на Балканы — и тогда мы сможем мирно поговорить с вами о том, где именно остановится сапог русского солдата. Иначе мы будем воевать с вами всегда и везде. На великую радость австрийцам.

Буквально через несколько минут в соседней зале началась настоящая, сочная очная ставка. Жак де Кампредон и только что прибывший принц Евгений Савойский прожигали друг друга ледяными, полными взаимного презрения взглядами. Я же находился чуть в стороне, небрежно опираясь на трость, и, признаться честно, искренне наслаждался подобным зрелищем.

В предстоящей схватке я твердо принимал сторону именно Венского союза. И мало того — я был готов на весьма неожиданный шаг. Я собирался войти на паях в Остендскую торговую компанию, недавно организованную Габсбургами для торговли с Индиями. Компанию, которую имперцы, по всей видимости, катастрофически не тянули по ряду политических причин. А главное — потому, что у Вены напрочь отсутствовал необходимый для таких дел дух отчаянного авантюризма.