Добить льва (СИ) - Старый Денис - Страница 20

Меншиков усмехнулся пересохшими, потрескавшимися губами.

— Я тебе не Черкасский, зверь азиатский, — прохрипел Александр Данилович, вглядываясь в дрожащее от зноя марево горизонта. — Я тебе такой барабан устрою, что вся степь до самого Ирана содрогнется. Государь поймет, что я еще чего-то стою.

Несмотря на то, что поход был почти что спонтанным, к нему успели подготовиться. Под сотню колодезников были в войске Меншикова, бочки с водой везли. У каждого были бурдюки с водой и много вяленного мяса. А в Малом Жусе, в целом союзном к России, были куплены верблюды. Благо в деньгах стеснения не имелось.

Дисциплину Светлейший установил поистине железную, звериную. За глоток воды без приказа — расстрел на месте. За сон на карауле — битье шпицрутенами до смерти. За попытку бросить амуницию в песках — виселица. Солдаты боялись его больше, чем жажды, скорпионов и хивинской конницы вместе взятых. Но они шли вперед и не теряли строя. Через пустыню двигалась не толпа обреченных, а ощетинившаяся штыками стальная машина империи.

Попытки остановить такую силищу, по местным меркам, так и огромную, были. Нет, хивинский хан имел численно большее войско. Вот только противопоставить европейской ружейной тактике, как и артиллерии, ничего не мог. Комариные укусы были, но стоило какому отряду хивинцев решить, что они-таки смогут серьезно пощипать русских, так улепетывали ощипанными петухами уже через полчаса боя.

И вот награда: впереди сады, каналы и глинобитные стены. Хива.

Хива

6 октябра 1725 год

Надир-хан явно хотел разойтись миром. Но миром, купленным за звонкую монету, а не оплаченным кровью. Ему описали того, кто привел войско под стены Хивы. Мол, продажный, откупиться — самое то. Ну и попробовать сделать то, что уже получилось: обманом истребить пришлых. И тогда ханство вновь уважать станут.

Ведь могли быть поползновения на Хиву от соседей. Однако та выходка, когда хан смог разобраться с экспедиционным отрядом Бековича, сильно подняла авторитет ханства.

Слухи в Каракумах летели быстрее боевых стрел. Вести о том, что Белый царь Севера одним страшным, размашистым ударом сокрушил Крымское ханство, уже пропитали дворцы Хивы липкой тревогой. И не только Хивы. Вся степь была в задумчивости, а что будет дальше, не пришел ли новый хозяин. И то, что русские обосновали завоевание Крыма, как окончание борьбы за наследство Западного Улуса, Большой Орды, тоже не прошло мимо.

Нельзя сказать, что Надир-хан впал в панику. Нет, за годы абсолютной власти он оброс непробиваемым панцирем самоуверенности. В конце концов, расплата за прошлые преступления — за вероломно вырезанный русский отряд князя Бековича — так и не настигла Хиву. Казалось, так будет всегда.

Но теперь у ворот стоял светлейший князь Меншиков. Надир-хан прекрасно знал, кто это такой. Он был уверен: с этим алчным, прожженным сподвижником Северного царя можно договориться. Вопрос стоял лишь в цене — сколько именно пудов бухарского золота и персидского серебра придется отсыпать, чтобы насытить утробу этого продажного, но дьявольски умного полководца.

— О Великий Хан, нам нужно дать бой, — горячо шептали правителю в правое ухо беки-ястребы, в основом из молодых. — Они привели с собой горстку. Не больше десяти тысяч сабель. Пустыня выпила их силы, они измотаны! Нужно только ударить.

— О Свет Хивы, это совсем другая армия, — осторожно, с поклоном, вливали в левое ухо свою правду старые мудрые беки. — У них мало людей, но у них пушки нового строя. Да, на наших стенах тоже стоят двенадцать медных орудий, но у нас в подвалах почти нет пороха. Мы не готовились к большой осаде! Давай откупимся, выиграем время. Через десять лет мы встретим их иначе. Поднимется Персия, она всегда подымается, ну не станет же она вассалом султана, обязательно вступит в игру Исфахан, а если нет — сюда придут османы, янычары султана станут нашими союзниками!

Но у Надир-хана была одна опасная черта характера. Свойство истинно восточного владыки: даже понимая правоту советников, он из гордости никогда не поступал в точности так, как ему указывали. Его властное эго требовало перекроить любой совет под себя.

— Мы дадим им бой, — голос хана эхом отразился от изразцовых сводов тронного зала, повергнув диван в оцепенение. — Но по моим правилам. Под стенами стоят двадцать пять тысяч моих всадников. В самой Хиве еще пять тысяч пешей гвардии. Выкатить орудия на стены! И пусть Меншиков увидит наши мушкетные полки. Не стрельнут, ну и ладно, но они у нас есть. Покажите русскому князю, что у нас тоже есть отряды, изрыгающие огонь. Из их же, русских пищалей, снятых с трупов много лет назад!

Беки растерянно переглянулись.

— Повелитель… — осмелился подать голос старший тысяцкий. — Так мы идем проливать кровь? Или мы лишь пугаем урусов лязгом оружия, чтобы сесть за ковры переговоров?

Губы Надир-хана изогнулись в хищной, волчьей усмешке.

— А какие могут быть торги, если не окропить песок кровью? Разве невольничьи рынки Ургенча уже переполнены? Пусть эти русские и те степные псы, что притащились вместе с ними, сначала станут нашими рабами. Мы ударим, возьмем полон, а уже потом — будем говорить.

— Как так? — не поняли все, но отважился уточнить лишь военачальник Вали-Ахмед. — Зачем же говорить с рабами?

— Ну или иначе… повоюем, покажем силу, поговорим, разобьем… разобьем, — словно бы отмахнулся от своего военачальника хан.

С того самого дня, как дозорные донесли, что русские колонны пересекли границы — выжили, не сдохли от жажды, несмотря на то что купленные проводники сутками кружили их по мертвым пескам, — хан начал улыбаться. Он улыбался часто, широко, не к месту. Его свита, не понимая причин такого странного веселья, на всякий случай стала вторить владыке: придворные скалили зубы, неестественно смеялись, демонстрируя восторг.

Но никто из них не догадывался, что за этой застывшей маской веселья Надир-хан прятал холодный, сковывающий нутро ужас.

Его советники то ли гнали от себя эти мысли, то ли боялись озвучить их вслух, но геополитическая петля вокруг Хивы уже затягивалась. Приход Меншикова означал конец прежнего мира. Русские пришли, и, судя по их стальной поступи, уходить они не собирались.

Хан понимал страшную вещь: даже если он сейчас бросит все силы и чудом разобьет корпус Меншикова в локальной стычке, это станет концом. Хрупкая система сдержек и противовесов, державшая Среднюю Азию от большой резни, рухнет. Ощутив, что Хива истекла кровью в бою с урусами, соседняя Бухара тут же воспрянет духом и уже завтра ударит в спину. А на севере словно голодные волки уже насторожили уши казахские ханы. И Абулхаир из Младшего жуза, и Самеке из Среднего — оба спали и видели, как бы растерзать ослабевшую Хиву на куски.

Ситуация усугублялась еще одной, тщательно скрываемой тайной. Кровавая демография Хивинского ханства была такова, что невольников в нем скопилось едва ли не больше, чем свободных подданных хана. Если в самой столице по улицам бродили толпы рабов славянской наружности, плененные армяне и грузины, то в отдаленных городах, куда чужеземные купцы заглядывали редко, хватало и других невольников.

В рабские колодки заковывали всех подряд, в том числе и братьев-мусульман, единоверцев из соседних земель. Немало было бухарцев. Это была гигантская пороховая бочка. И Меншиков уже поднес к ней горящий фитиль.

— Прочти мне еще раз, что пишет этот урусский шакал в тех письмах, что рассылаются всем моим соседям и подданным моим, — глухо потребовал хан.

Слушать эти слова было физически тошно, словно глотать толченое стекло, но правитель заставлял себя. Он лихорадочно искал выход из сжимающегося капкана.

Писец, вжав голову в худые плечи и дрожа мелкой дрожью, низко поклонился. В его руках шелестел плотный лист бумаги — одна из тех сотен прокламаций, что исправно ложились на ханский ковер уже несколько недель.