Добить льва (СИ) - Старый Денис - Страница 19

Хотя грех им жаловаться. Но и без крыши над головой не оставили, и денег дали, на паек, далеко не скромный, поставили. А еще прямо сейчас ударными темпами строились добротные, просторные коттеджи для академиков. Пока это место на Охте считается пригородом Петербурга, но город растет так стремительно, что скоро Охта станет чуть ли не новым центром столицы.

Туда, повыше, мы и смещаем основное каменное строительство. Судя по всему, полностью избежать катастрофических затоплений Северной Пальмиры в этой эпохе не получится. Но минимизировать ущерб от наводнений, особенно самых злостных, мы обязаны.

К моему огромному сожалению, как наш главный инженер Миних ни бился с чертежами, как ни ломал голову над тем, чтобы выстроить, создать проект, надежных защитных дамб в устье Невы — в ближайшее время осуществить этот циклопический проект не выйдет. Не с нынешним уровнем развития механики и гидравлики. Помнится мне из прошлой жизни, что колоссальная дамба, которая окончательно закрыла Петербург от нагонной балтийской волны и не дала стихии развернуться, была достроена лишь в нулевых годах двадцать первого века…

Отогнав несвоевременные мысли о далеком будущем, я еще раз тяжелым, но ободряющим взглядом окинул всех присутствующих в зале академиков и едва заметно улыбнулся. Игра началась.

— У России щедрая душа, господа, — веско подытожил я. — Но мы щедры лишь к тем, кто поистине работает на благо нашей империи. Если кто-то из вас разочарован моими условиями и хочет уехать прямо сейчас — мы никого силком не держим. Вернете, разумеется, те подъемные деньги, что уже получили по прибытии в Петербург, и в остальном вы абсолютно вольны возвращаться в свои Европы. Но предупреждаю: как только вы подпишете контракты на государеву службу, где будут жестко прописаны ваши обязанности, кои вы должны будете исполнять неукоснительно — пути назад уже не будет, пока не истечет полный пятилетний срок. Выбор за вами.

Сказав это, я тяжело поднялся с кресла и, не оглядываясь, покинул тронный зал, удаляясь в свой рабочий кабинет. Пусть думают. Дальше с ними должен был говорить Остерман. Мы заранее оговорили с Андреем Ивановичем, какие именно финансовые «пряники» и карьерные «плюшки» он пообещает этим ученым мужам в кулуарах, искусно играя роль доброго вельможи при суровом царе.

Я же свою главную задачу на сегодня выполнил: озвучил сам фундамент, на котором отныне будет строиться вся русская наука.

Она обязана быть прикладной! А если нет — ну и зачем нам, спрашивается, такая наука, бездонно сосущая золото из казны ради отвлеченных философских бесед?

Тем более что у меня в рукаве спрятан один колоссальный, невидимый никому козырь. В моей голове, из прошлой жизни, осталось столько обрывков школьной программы, университетских знаний и просто научно-популярных фактов, что фундаментальные открытия в России могут теперь совершаться один за другим, хоть каждый год. А то и чаще! И это будут такие прорывные вещи, которые полностью перевернут многие устоявшиеся понятия в физике, механике или химии.

На самый крайний случай, если уж намеками не выйдет… Да, пусть я сам ни разу не физик-теоретик и уж тем более не химик. Но неужели я, опираясь на память человека двадцать первого века, не смогу своими словами сформулировать для них закон сохранения массы и энергии? Или закон Ома для электрической цепи? А основы аэродинамики, принципы работы паровой машины, законы термодинамики — да мало ли еще открытий, которым в текущей реальности суждено быть сделанными лишь в конце восемнадцатого или даже в девятнадцатом веке?

Мне совершенно не нужно помнить всё досконально, с безупречным математическим аппаратом и сложными формулами. Моя задача — задать верный вектор, обозначить базовые принципы и указать, где именно нужно копать. А для черновой работы у меня теперь есть целая Академия — первоклассные исполнители, светлые, гениальные головы. Они смогут запереться в своих великолепно обставленных лабораториях и с помощью серий опытов методично доказать то, что я им как бы «случайно» подскажу на аудиенции.

А ведь в науке знать наверняка, что некое явление возможно, что это абсолютная истина и нужно лишь найти к ней теоретическое обоснование — это уже больше чем половина гениального открытия!

Так что русской науке однозначно быть и процветать. Но главное, чтобы она не пылилась в кабинетах, а с первых же дней начала работать как часы, немедленно внедряя всё новые и новые способы производства на сталелитейных, оружейных и ткацких мануфактурах империи.

Хивинское ханство.

5 октября 1725 года.

Солнце над пустыней Каракумы никак не любило людей. Днем оно палило так, словно хотело выжечь из людей не только влагу, но и саму душу. А вечером вдруг подступал такой холод, что невольно вспоминались русские трескучие морозы. Но они были свои, родные. Тут все было чужим.

Песок скрипел на зубах, забивался под воротники суконных мундиров, натирал до кровавых мозолей. Но они шли. У них не было вариантов, как поступить иначе.

— Давай, не робей! — выкрикивал он, тот, чья власть недавно, чуть больше чем полгода назад казалась незыблемой, вечной, пока только он живет.

Светлейший князь, но с приставкой «бывший», Александр Данилович Меншиков, он же бывший генерал-губернатор, бывший первый вельможа империи… во всем бывший, кроме как, что ныне — изгнанник. Он ехал во главе колонны на высоком туркменском ахалтекинце.

— Братцы, еще немного… — подбадривал Меншиков.

Он вспомнил… вдруг вернулась та память, как он шел в бой с именем государя, как не щадил себя. Нынче возраст уже не тот, но вспомнил… И не собирался отступать.

«Меншиков еще покажет, что не зря щи золотой ложкой черпал,» — подбадривал он себя в перерывах между тем, как мотивировал своих офицеров и солдат.

От его роскошных, расшитых золотом бархатных камзолов не осталось и следа. Сейчас на нем был простой, выгоревший на солнце до белизны офицерский сюртук, лицо обветрилось и потемнело, став похожим на старую медь, а в глазах горел холодный, лихорадочный огонь.

Да и все воинство точно не походило на тех красавцев, одетых в новые мундиры, преображенцев и других гвардейцев и не только их. Теперь могло быть стыдно за такой внешний вид. А вот за внутреннее наполнение, нисколько.

— Помните письмо государя нашего! — кричал Меншиков и его слова передавали дальше.

Все слышали о письме. Даже те, кому оно напрямую не предназначалось, тоже слышали. И отряды башкир, и охотники, считай ополчение Тобольска, Уфы, и яицкие казаки. Восемь тысяч солдат и других вооруженных людей знали…

«Прощение всем за подвиги их. Императорская милость за свершения…» — как мантру постоянно повторял в голове Александр Данилович строки из письма.

Он вспоминал тот день в Петербурге. Холодный взгляд государя. Тяжелые слова, падающие как камни: «Воровал ты, Алексашка, без меры. Гордыня твоя небес достигла. По всем законам — на плаху тебе дорога, или в снега, в Березов. Но дам я тебе один шанс искупить вину кровью. Не своей. Вспомни Бековича-Черкасского, которого хивинцы десять лет назад извели. Пойдешь в Хиву. Вернешь долг. И пока не принесешь мне ключи от города и голову хана — в Россию не возвращайся».

И не только эта задача стояла перед Меншиковым. Ему чуть ли не с нуля нужно было заняться укреплением русского присутствия в регионе и дальше, на Восток, к Китаю. Задачи не на один год. Но чтобы вернуть хоть часть своего положения при дворе, Меншиков был готов на такие свершения.

Государь ударил его по самому больному — по самолюбию, но одновременно дал в руки армию: пять тысяч отборных регулярных солдат, драгун, да три тысячи яицких и сибирских казаков.

Десять лет назад князь Александр Бекович-Черкасский пошел в эти пески и сгинул. Хивинский хан Ширгази принял его с почетом, поклялся на Коране в вечной дружбе, уговорил ради удобства прокорма разделить русский отряд на пять частей… а ночью вырезал всех до единого. С самого Бековича сняли кожу и натянули на боевой барабан.