Добить льва (СИ) - Старый Денис - Страница 13

Да мало того, не всегда можно было узнать имя выгодополучателя от работы на Россию. И работы той не видно. Так, только особо знаковые фигуры были известны, как глава шведского риксдага Арвида Горна, фактического правителя Швеции. Между прочим, не нужного мне в ближайшем будущем. А то и шведы так и не решаться лаять на Россию. И повода не будет к пересмотру Ништадского мира и проблема останется на моих потомков.

Так что за границу государственные деньги утекали как вода сквозь пальцы. Эту порочную систему нужно было не просто жестко упорядочить — поначалу я в гневе даже думал вовсе запретить подобные траты. Утекший миллион рублей! Да на эти колоссальные деньги можно вести полномасштабную войну с османами месяца три, а то и четыре!

Но не всегда деньги нужны. Со своей внутренней оппозицией мой зять, герцог, недавно разобрался исключительно при помощи русских штыков. И этот кровавый факт ожидаемо не вызывал у голштинцев величайшего доверия ко мне, как к русскому императору, да и вообще к представителям России в том неспокойном регионе. Вот туда бы немного денег для подачки.

Может, в моменте и надо было действовать столь радикально — в конце концов, сам факт вооруженного покушения на первое лицо был налицо, а за такое нужно карать быстро и беспощадно. Но я, как прагматик, уже поручил своему правительству спешно разработать продуманную систему поощрений и торговых льгот для голштинского купечества, да и не только для них. За тяжелым кнутом всегда должен следовать сладкий пряник.

У меня родилась масштабная, поистине имперская идея: создать в этом германском герцогстве своего рода трудовой эмигрантский хаб. Добраться переселенцам в самую далекую, пугающую их морозами и варварством Россию крайне сложно. А вот Гольштейн находится в исключительно выгодном геополитическом положении: с севера его поджимает Дания, по бокам — Пруссия и Священная Римская империя, в состав которой Гольштейн формально и входит.

Даже гонимым французским гугенотам, если через верных людей грамотно шепнуть им на ухо, что в Гольштейне можно найти безопасный приют, будет куда проще сорваться с насиженных мест. Они охотнее пойдут туда, в центр Европы, чем отважатся рваться в неведомую заснеженную Россию.

Ну а уже в Гольштейн наши вербовщики смогут приезжать, словно «покупатели» из воинских частей в советские военкоматы, и целенаправленно отбирать нужные кадры. В нашем случае — не только обученных солдат, но и толковых фермеров, искусных ремесленников, инженеров и производственников. Всех, чьи руки и мозги нужны империи.

Так что, чем больше я размышлял о нашем союзе с этим небольшим, всё еще германским, но по факту уже почти русским княжеством, тем больше убеждался: стратегических выгод для России здесь кроется бездна. А значит, надо подкинуть немного зримых экономических привилегий и самим голштинцам, чтобы сидели смирно и исправно работали на нас.

— Объявляю вас мужем и женой! — торжественно, под самый купол, провозгласил Феофан Прокопович.

«Ну, наконец-то», — мысленно выдохнул я. Правда еще последует обязательная проповедь про семейные добродетели.

Если быть предельно откровенным, то стоять неподвижно в душной церкви по два-три часа для меня — человека дела — казалось настолько чудовищной потерей драгоценного времени, что я начинал изрядно нервничать и глухо кряхтеть, переминаясь с ноги на ногу.

Кто-то из европейских послов наверняка спросит: разве такое мыслимо, чтобы убежденный лютеранин венчался в русской православной церкви? Теперь — да. После последних волевых решений, продавленных русским патриархом Феофаном, это стало абсолютно легальным. На серии специально организованных богословских диспутов было «убедительно доказано», что протестантизм по своему мировоззрению и исторической непримиримой борьбе с папским престолом куда ближе нам, чем, собственно, сами еретики-католики.

В какой-то мере нам даже пришлось искусственно ужесточать государственную риторику по отношению к католицизму. Это было необходимо, чтобы на фоне лютой ненависти к Риму наши чуть ли не дружеские политические объятия с протестантами не выглядели как откровенная сдача исконных позиций Русской православной церкви. Иначе это неизбежно породило бы новые очаги глухого сопротивления — как против меня, так и против реформатора Феофана.

На данный момент государственная машина делала жесткий упор на то, чтобы переманить к нам как можно больше ценных специалистов именно из числа протестантов. То, что их по всей Европе притесняют — факт бесспорный. Точные даты в моей памяти из прошлой жизни иногда путались, но я помнил, что французский король отменил Нантский эдикт — тот самый хрупкий договор о перемирии между католиками и протестантами во Франции. И если масштабные гонения на трудолюбивых гугенотов еще не полыхают вовсю прямо сейчас, то в самое ближайшее время эта пороховая бочка непременно рванет.

Политические репрессии такого масштаба не начинаются с бухты-барахты. Значит, тенденция на выдавливание гугенотов из Франции нарастает. Вот эти-то испуганные, но квалифицированные люди нам позарез и нужны! Ради этого всё и затевалось. Именно поэтому тайное финансирование нашего «французского проекта» было мной не просто сохранено: буквально на днях я перенаправил туда еще двести тысяч полновесных рублей, увеличивая общий теневой бюджет для взяток и откровенного подкупа французских вельмож до астрономического полумиллиона.

— Господа, помещайтесь в каретах! На всех хватит. Едем в Петергоф, по пути остановки и гуляния, — кричали камергеры.

Да, это место было более пригодно для того, чтобы развлекаться двору. Но была еще одна причина — это особая императорская карета. На каретной мануфактуре уже выпускают такие, с новой системой отопления, с рессорами, с дополнительной шумоизоляцией.

Ну если уж быть честным, то пока, словно как в будущем, в России была своего рода сборка атомоб… карет. Но был нюанс… Мы делали кареты лучше, такими, как их нет и пока быть не может в той же Англии, или Франции. И уверен, что если немного лишь намекнуть обществу, что государю такое угодно, чтобы они купили, то купят. И деньги осядут в России, а не отправятся в Англию. И так нужно поступать со многим.

Фонтаны, много разной еды, театральные представления, фейерверки — все это не особо меня забавляло. Мероприятие, скорее, для всех, кроме меня. Вон, и Маша порхает бабочкой, купаясь во всеобщей любви и внимании. Коварной, лживой, точно не любви, и порочном, лизоблюдском внимании. Новая фаворитка…

— Девиер? Антон Мануилович, это вы? — устало, с легкой хрипотцой в голосе спросил я.

Свадебные торжества наконец-то остались позади. Скрывшись от шумной толпы, я находился в небольшой, полутемной комнате одного из уютных домиков Петергофского дворцово-паркового ансамбля. В массивную дверь коротко, по-военному постучали, и на пороге бесшумно возникла знакомая фигура начальника тайной канцелярии.

Все эти нескончаемые пляски, разухабистые песни и пьяные свадебные гуляния изрядно вымотали меня. Я сбежал сюда, в полумрак кабинета, чтобы выкроить хотя бы пару часов благословенного уединения.

Хотелось просто побыть в тишине, а может, и вдумчиво почитать скопившиеся бумаги. Например, пухлую папку с предложениями по вероятной, и весьма скорой, войне с Османской империей. Документ этот поступил от военного министра, князя Михаила Михайловича Голицына.

И всё бы ничего, но я ждал, что этот стратегический план поступит не лично от него, а от Генерального штаба, который я с таким трудом учреждал именно для подобной системной работы. Но Штаб медлит, утопая в бумагах. И за это, несмотря на все былые заслуги, и даже если предложения по войне с османами окажутся поистине гениальными, Голицын всё равно получит от меня жесточайшую выволочку. Мои поручения нужно исполнять в точности и быстро. Системный подход важнее озарений одиночек. Если сроки не уточнены, выполнять надлежит немедленно, а если назначены конкретные даты — расшибись, но успей.

Я поднял тяжелый взгляд на вошедшего генерала, главу Тайоной канцелярии: