Добить льва (СИ) - Старый Денис - Страница 12

Посланник прекрасно понял, что дипломатическим языком его только что послали к черту. Коротко поклонившись, уже без прежней восточной спеси, он развернулся и быстрым, нервным шагом покинул тронный зал.

Я тяжело опустился в кресло и посмотрел в сторону Андрея Ивановича Остермана, который всё это время хранил абсолютно каменное выражение лица.

— Что скажешь, канцлер? Чересчур грубо я провел переговоры?

— Ваше императорское величество, уже одно то, что вы вообще снизошли до личной беседы с этим пашой, который при дворе султана мало что решает, — это более чем неслыханная вежливость, — невозмутимо ответил Остерман.

— А ты, я погляжу, начинаешь неплохо разбираться в тонкостях восточных характеров, — усмехнулся я. — Алексей Петрович, а ты что скажешь? Что приметил? — обратился я к Бестужеву.

— Осмелюсь заметить, государь, они могли бы согласиться и на большее, — задумчиво произнес вице-канцлер, потирая подбородок.

— А нам большего пока и не надо, — покачал я головой. — Если мы начнем жадно торговаться и выжимать из них всё прямо сейчас, то потом, когда придет время начинать настоящую войну, мы выступим в роли вероломных агрессоров. Но мы и без того прекрасно поняли друг друга. Выходит, что турки, равно как и мы, просто выгадывают время. И вот теперь, господа, нам ни в коем случае нельзя потерять персов. Нужно аккуратно, но сильно поднажать на них, чтобы они официально признали свой вассалитет от России.

Я обвел взглядом присутствующих чиновников и по их вытянувшимся лицам отчетливо прочитал: они посчитали меня сказочником. Идея бескровно подмять под себя древнюю Персию казалась им фантастикой.

Но я-то знал то, чего не ведали они. Знал, что персы в самое ближайшее время — если я, конечно, ничего не предприму — от безысходности объявят о своем вассалитете Османской империи, чтобы не быть вырезанными. Знал, что они готовы потерять свою государственность. Да, в той реальности это было лишь краткосрочным явлением, потому как вскоре нашелся деятельный полководец Надир-шах, который, по сути, развязал успешную войну за независимость. Но факт остается фактом: раз уж персидские элиты этого поколения способны сломаться и пойти под руку османам, не найдя в себе сил категорически отринуть предложения турок, то почему бы этому не произойти в отношении Российской империи?

Они ментально готовы лишиться суверенитета из страха. Важно лишь найти правильные аргументы и предложить им нашу защиту.

— Вот и думайте, господа министры, что именно им можно предложить. Но так, чтобы Каспийское море навсегда осталось внутренним озером России, — припечатал я, подводя итог. — А с другой стороны, я велю немедленно послать вестовых к Меншикову. Пусть Александр Данилович быстрее решает вопрос с Хивой. Если у него там всё выгорит, мы сможем давить на персов с двух сторон стальными клещами. При этом еще и навяжем им нашу «братскую помощь» в войне с османами. Выхода у них просто не останется.

— Но мы же не собираемся воевать с султаном уже в этом году? — с каким-то затаенным отчаянием спросил Остерман.

Как я уже успел заметить, этот хладнокровный интриган начинал откровенно нервничать, когда не разгадывал конечной цели предпринимаемых мною действий. Его пугала непредсказуемость. А как, скажите на милость, объяснить этим умнейшим людям восемнадцатого века концепцию «прокси-войны»?

— Зачем нам самим открыто участвовать в этой бойне? — я усмехнулся. — Разве что какие-нибудь лихие казаки захотят пошалить за кордоном. Естественно, на официальном уровне мы их строго осудим: мол, это не наши регулярные части, а самоуправство отдельных степных атаманов. Но при этом из тайной казны мы щедро заплатим им золотом. Заплатим так много, чтобы казаку, если уж выпадет ему такая доля, было не обидно сложить свою буйную голову за интересы империи.

Я обвел взглядом притихших министров.

— Что нам мешает тайно выдать оружие, которого у нас теперь скопилось немало? Особенно с учетом того, что армия стремительно переходит на новые образцы. Старые мушкеты, устаревшие пушки, да и весь тот колоссальный арсенал, что мы захватили у турок — почему бы не отправить всё это добро грузинам? Армянам? Ну и, конечно же, самим персам. Главное, чтобы они не разгромили османов подчистую — это им всё равно не по силам, — а надолго увязли в позиционной резне. Они должны сдерживать турок ровно настолько, чтобы у тех не было ни ресурсов, ни времени провести успешные переговоры и принудить Персию к выгодному для султана миру.

Сказал — и сам порадовался: на словах всё звучало исключительно гладко и красиво. Теоретически эта многоходовочка была вполне осуществима. Но как только я мысленно представил, какой колоссальный объем черновой работы предстоит проделать… Как скрытно организовывать эти тяжелейшие логистические цепочки поставок оружия, даже с учетом того, что непроходимые горы Кавказа нам в помощь…

— Проработайте это, господа министры. Тщательно и в строжайшей тайне, — велел я. — Это жизненно важно для России. Наш порох, наш свинец, наше железо — всё это должно бесперебойно попадать к персам, а через них, возможно, и ко всем остальным народам, над которыми нависла тяжелая пята османского султана.

Я усмехнулся.

— Не робеть! У нас все только начинается! Не смотри, что я старик. И шведам чтобы больше ни рубля не передавали. Что же это такое, что сто тысяч им даем? Зачем? Чтобы не напали? Нет. Ни рубля, — сказал я.

Петербург.

24 сентября 1725 года.

«Ах, эта свадьба пела и плясала…» — мысленно усмехнулся я, вспомнив строчку из далекого будущего. А на улицах сейчас происходило ровно то, что и должно было: простой народ получал долгожданную отдушину, щедрое угощение и выпивку на дармовщину.

В Петербурге, в древней Москве и некоторых других крупных городах необъятной Российской империи с широким размахом отмечали замужество моей старшей дочери. Хотя во всех официальных рескриптах, разосланных мной назначаемым устроителям торжеств, было жестко указано: помимо самой свадьбы, а то и прежде нее, надлежит громогласно славить победы русского оружия и чудесное спасение царя-батюшки от очередного подлого покушения.

Признаться честно, стоя сейчас здесь, под гулкими сводами недостроенного Петропавловского собора — к слову, мало похожего на тот законченный архитектурный шедевр, каким я знал его в своем будущем, — я ощущал легкие уколы совести. Всё-таки у родной дочери светлый праздник, венчание, а я и тут хладнокровно нашел возможность сыграть на пользу геополитическим интересам Российской империи.

В последнее время у меня и вовсе развилось эдакое профессиональное искажение: если я делал нечто сугубо личное, стороннее, не идущее в общую копилку государственной пользы, то начинал физически хуже себя чувствовать. Возникало гнетущее ощущение недосказанности и невыполненного перед державой долга.

— Венчается раба Божия Анна… — густым, торжественным басом провозглашал архиепископ Феофан Прокопович. Его голос плыл в сизом дыму кадильниц под треск сотен восковых свечей.

Да, обряд венчания проходит в нашем православном храме. Но при этом мой новоиспеченный зять, герцог Карл Гольштейнский, православие так и не принял, оставшись лютеранином. И я пока на этом совершенно не настаиваю.

И без того сама идея о том, что гордое герцогство Гольштейн фактически превращается в покорного вассала России, была встречена у него на родине крайне смешанными чувствами. Нет, там, конечно, уже успели сформироваться крепкие пророссийские силы, щедро подкормленные моим предшественником, канцлером Головкиным, и прочими ушлыми сановниками, имевшими бесконтрольный доступ к государственной казне.

К слову, коррупционная схема у них была отменная. Никто в Петербурге никогда досконально не знал, сколько именно звонкой монеты было реально вручено тому или иному проводнику российских идей в Европе.

А порой выходило так: чтобы какой-нибудь шведский депутат активнее гнул пророссийскую линию, ему давали увесистый кошель, но в тайных ведомостях он расписывался за куда большую сумму, львиная доля которой оседала в карманах наших же дипломатов. Не спросить же у шпиона и агента России, сколько денег ему передали.