Я приняла роды у любовницы мужа! (СИ) - Соболь Елена - Страница 12

В его взгляде что-то потемнело.

— Ты все время говоришь так, будто я чудовище.

— А ты все время ведешь себя так, будто это несправедливая интерпретация.

Он замолчал.

И это молчание тянулось слишком долго, чтобы быть просто паузой.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Тогда давай без эмоций. Что тебе нужно?

Вот оно.

Переговорщик.

Администратор.

Мужчина, который все еще уверен, что у любой боли есть цена и формат урегулирования.

— Поздно, — ответила я.

— Назови сумму. Условия. Дом. Квартиру. Режим с девочками. Что угодно. Но прекрати делать вид, что тебе нужен хаос.

Я смотрела на него и впервые так ясно увидела: Гордей вообще не верит, что можно уйти не за лучший контракт, а потому что противно.

Для него любой разрыв — торг.

Любая верность — система интересов.

Любая женщина, не принявшая условия, просто еще не назвала правильную цену.

— Ты не понимаешь главного, — сказала я.

— Чего именно?

— Что мне от тебя больше ничего не нужно.

Он усмехнулся краешком рта.

Без тепла.

— Это пройдет.

— Нет.

— Пройдет. Когда начнется нормальная жизнь без меня.

Я почувствовала, как во мне поднимается тяжелая, почти спокойная злость.

— Нормальная жизнь без тебя уже началась в тот момент, когда я перестала считать тебя опорой.

На секунду его лицо стало неподвижным совсем.

Потом он шагнул еще ближе и сказал тихо:

— Очень зря ты сейчас так уверена. Мир без меня окажется для тебя намного более грубым местом, чем ты думаешь.

Эта фраза могла бы прозвучать как забота.

Если бы я не знала его.

Если бы не слышала уже, как у таких мужчин слово “мир” означает просто себя и свои ресурсы.

— Я лучше поживу в грубом мире, чем в удобной клетке, — ответила я.

И обошла его первой.

Он не остановил.

Не схватил.

Не окликнул.

Но я чувствовала спиной его взгляд — тяжелый, злой, оценивающий.

Как у волка, которому впервые дали по зубам не силой, а отказом.

--

Через три дня из дома исчезли мои вещи.

Не все.

Не так, чтобы можно было вызвать полицию и ткнуть пальцем в очевидное воровство.

Гораздо умнее.

Из гардеробной уцелевшей квартиры, где я в спешке оставила часть одежды, пропали:

— коробка с украшениями, подаренными мне неофициально;

— папка со старыми договорами;

— несколько фотоальбомов;

— часть детских рисунков;

— мои рабочие сертификаты за два последних года.

Я вошла, увидела пустую полку и мгновенно поняла:

это не домработница.

Не хаос.

Не случайность.

Гордей начал разбирать мою память и мою правоспособность по деталям.

Сначала я просто стояла.

Потом села прямо на пол посреди гардеробной и долго смотрела на пустое место, где раньше лежали альбомы девочек — кривые открытки к восьмому марта, снимки с моря, школьные фото, мир, в котором мы еще изображали семью.

Я не плакала.

Уже нет.

Плакать по вещам после всего было почти роскошью.

Но в груди стояла такая тяжесть, будто он вынес не коробки, а куски моей доказанной жизни.

Мать, увидев мое лицо, только спросила:

— Что забрал?

Я перечислила.

Она кивнула.

— Логично.

— Логично? — переспросила я с каким-то мертвым смехом.

— Да. Документы, память, подтверждения. Он режет тебя там, где можно не шуметь.

Иногда мне хотелось заорать на нее.

Не потому что она была неправа.

Потому что ее правота была слишком жесткой, чтобы на ней можно было утешиться.

Вечером Инесса прислала голосовое.

Я не стала бы слушать, но сообщение сопровождалось фразой:

Это касается девочек.

Я включила.

Голос у нее был сладкий, почти усталый, как у женщины, которая говорит с неразумной родственницей, сама уже утомившись от чужой драмы.

> — Влад, ну правда, прекрати делать из Гордея чудовище. Мужчина оступился. Да, ужасно. Но ты сейчас буквально разваливаешь детям картину мира. Они же все равно отца любят. И если ты продолжишь это шоу, потом сама будешь собирать их по психологам.

Я выключила на середине.

Не потому что было больно.

Потому что было слишком предсказуемо.

У них у всех была одна методичка:

— ты истеришь;

— ты травмируешь детей;

— он ошибся, но не катастрофа;

— умная женщина сохраняет;

— полная, взрослая, мать троих должна быть благодарна хотя бы за то, что мужчина такого уровня не бросает.

Я написала ей одно слово:

Пошла.

Потом заблокировала.

В ту же ночь Тася пришла ко мне в постель.

Случалось это редко, только когда ей по-настоящему страшно.

Она залезла под одеяло молча, как маленькая, хотя ей было уже двенадцать, и долго лежала, прижимаясь спиной к моему животу.

— Мам, — спросила она в темноте. — А если бы ты была худее, папа бы не ушел?

Вот так.

Без подготовки.

Без слез.

Просто вопросом в сердце.

Я физически почувствовала, как что-то внутри меня рвется.

— Нет, — сказала я сразу. — Нет. Никогда не думай так.

— Но тетя Инесса как-то сказала бабушке, что ты после Полины стала... слишком домашняя.

Я закрыла глаза.

Домашняя.

Как удобно кодировать женское тело, потерявшее лоск для чужого удовольствия.

Домашняя — значит большая, мягкая, уставшая, не для витрины.

Домашняя — значит уже как бы не совсем женщина, а среда.

— Послушай меня, Тася, — сказала я тихо, обнимая ее крепче. — Папа не ушел из-за моего тела. Папа сделал то, что сделал, потому что в нем самом есть дыра, которую никакая женщина не обязана затыкать собой. Слышишь?

Она кивнула.

Но я знала:

эти слова только начало.

Настоящая работа впереди.

Вырвать из дочерей ту страшную мужскую логику, что если тебя предали, значит, ты была недостаточно красивой, тонкой, молодой, правильной.

И эта работа, возможно, окажется труднее любого суда.

--

Милана снова позвонила ночью.

Я уже начала узнавать этот ритм: когда в ее жизни что-то происходило с участием Гордея, это почти всегда случалось либо поздно вечером, либо ночью, когда уставшая женщина с младенцем на руках особенно уязвима и меньше всего способна думать жестко.

— Он хочет, чтобы я переехала, — сказала она без приветствия.

— Куда?

— В дом за городом. В какой-то новый. Говорит, там будет тише, безопаснее, воздух лучше для ребенка.

Я села на кровати сразу.

— Ты согласилась?

— Нет. Пока нет.

Пока.

Это “пока” мне не понравилось мгновенно.

— Почему он так торопится?

Милана долго молчала.

— Потому что у мамы давление.

Потому что Даниил с ним чуть не сцепился.

Потому что он сказал, что здесь я делаю из сына “дворового ребенка”, а он хочет для него нормальную среду.

Я закрыла глаза.

Нормальная среда.

У Волка всегда была идеальная лексика для захвата.

— Что за дом? — спросила я.

— Не знаю. Даниил сказал, это один из объектов, которые его фирма строила под чужое имя. Типа коттедж, лес, охрана. Все красиво.

На этом месте я вдруг насторожилась сильнее.

— Подожди. Даниил строил дом для Гордея?

— Не лично для него. Через фирму. Он не сразу понял, чьи это деньги и кому в итоге все уйдет.

Интересно.

Очень.

— И что Даниил говорит сейчас?

— Что если я туда поеду, обратно потом могу уже не выбраться нормально.

Я встала, подошла к окну.

Во дворе было темно.

Светил один фонарь, и в его круге кружился мокрый снег.

— Он прав, — сказала я.

Милана выдохнула дрожаще.

— Влада, я больше не понимаю, где у него заканчивается забота и начинается клетка.

— Там, где решения перестаешь принимать ты.

Пауза.

Потом она тихо сказала: