Я приняла роды у любовницы мужа! (СИ) - Соболь Елена - Страница 11

И презирал ее, когда она переставала обслуживать его представление о победе.

Телефон завибрировал.

Сообщение от Гордея.

Вернись домой. Не ломай детям психику окончательно.

Я смотрела на эти слова очень долго.

Потом медленно набрала ответ.

Дом — это не место, откуда мать выносят коробками.

Отправила.

Через секунду пришло новое:

Ты еще придешь просить.

И вот здесь, читая экран в кухне матери, среди банок с вареньем, детских кружек и запаха вчерашнего пирога, я вдруг почувствовала не страх.

Холодную, ясную, окончательную ненависть.

Потому что только очень испорченный властью мужчина может смотреть на женщину, у которой отнял дом, воздух, деньги, брак и нормальную жизнь, — и все равно верить, что она приползет обратно не потому, что любит, а потому, что ей больше некуда.

Я не ответила.

Только выключила телефон и посмотрела в окно, где в черном стекле отражалась крупная, усталая, взрослая женщина с покрасневшими глазами.

И впервые за много лет не захотела стать меньше.

Продолжаю роман тем же блоком.

--

Утром после переезда к матери я проснулась от чужой тесноты.

Не физической — дом у нее был достаточно большой, чтобы разместить нас всех. Тесно было внутри. В груди. В голове. В коже. Как будто за одну неделю жизнь так резко сменила форму, что психика еще не успела под нее растянуться и теперь везде жало.

Мать уже была на кухне.

Поля спала, раскинувшись поперек дивана в гостевой.

Тася, как всегда в стрессе, ушла в температуру — щеки горели, губы сухие.

Мира сидела у окна в моей старой школьной футболке, которую нашла в бабушкином комоде, и смотрела на двор так, будто оттуда мог прийти кто-то очень плохой.

Мне на секунду стало стыдно.

Не за себя.

За то, что моим детям уже знаком этот взгляд.

— Завтракать, — сказала мать таким тоном, будто мы не беженцы из красивого дома заммэра, а просто семья, у которой обычное сложное утро.

Иногда только такая бытовая жесткость и спасает.

Я села за стол, обняла кружку с чаем ладонями и включила телефон.

Десятки сообщений.

От Инессы.

От свекрови.

От секретаря Гордея.

От неизвестных номеров.

Пропущенные.

И, конечно, от самого Гордея.

Последнее было отправлено ночью:

Не втягивай девочек в это дешевое бегство.

Дешевое бегство.

Как же он любил приписывать низость не своим поступкам, а чужому сопротивлению.

Я не ответила.

Зато увидела сообщение от Елены Павловны, заведующей:

Влада, нужно приехать. Срочно.

Сердце неприятно сжалось.

Я уже знала: ничего хорошего срочные вызовы с работы в такие периоды не приносят.

— Что? — спросила мать, заметив мое лицо.

— Роддом.

— Он уже полез туда?

— Видимо.

Мира подняла глаза.

— Ты поедешь?

— Да.

— А мы?

Я подошла к ней, коснулась щеки.

— Вы остаетесь здесь. С бабушкой. До школы я пока вас не отправлю.

Она кивнула слишком быстро.

Будто даже этому не возражала — лишь бы я не оставляла их снова без схемы.

В роддоме меня ждали не в кабинете заведующей.

В конференц-комнате.

Это всегда плохой знак.

Там уже сидели Елена Павловна, главврач и какая-то незнакомая женщина в строгом бежевом костюме с папкой на коленях. Такие женщины не работают руками. Они работают последствиями.

— Проходите, Влада Сергеевна, — сказала главврач слишком официально.

Я села.

Медленно.

Не спрашивая, кто эта дама.

По ее лицу уже все было ясно: контроль, проверка, комиссия, что угодно, только не разговор о пациентах.

— В связи с поступившей жалобой, — начала женщина в бежевом, — мы вынуждены провести внутреннее разбирательство по поводу вашего поведения в отношении пациентки Миланы Сергеевны Тумановой.

У меня на секунду пересохло во рту.

Жалоба.

Разумеется.

Все началось.

— Какая именно жалоба? — спросила я.

Женщина раскрыла папку.

— Указывается, что после завершения родов вы якобы вступили с пациенткой в личностный конфликт, допустили эмоциональное давление, нарушили этические нормы и создали в послеродовом отделении нездоровую обстановку.

Я слушала этот канцелярский яд и чувствовала, как внутри поднимается не страх, а почти уважение к масштабу мерзости.

Именно так.

Не “жена врача узнала об измене мужа”.

Не “муж пациентки оказался супругом врача”.

Нет.

Врач эмоционально нестабилен и нарушает этику.

Идеально.

— Ясно, — сказала я.

— Вы хотите дать объяснения? — спросила женщина.

Я посмотрела сначала на нее.

Потом на главврача.

Потом на Елену Павловну.

— Да, — ответила я. — Хочу. Под запись.

Они переглянулись.

Не ожидали.

— Под запись? — переспросила женщина.

— Да. С полной фиксацией того, что пациентка, о которой идет речь, является любовницей моего мужа и матерью его новорожденного сына, о чем я узнала после оказания медицинской помощи. И что после этого ко мне уже приезжала семья мужа, а сейчас, видимо, начата попытка вывести меня из профессии через этику.

В комнате стало тихо.

Главврач побледнел.

Женщина в бежевом на секунду опустила глаза в папку, как будто там могла внезапно появиться другая реальность.

Елена Павловна прикрыла веки.

— Простите... — начала комиссионная женщина.

— Нет, — перебила я. — Это вы простите. Но если меня пытаются раздавить, делая вид, что речь о медицинской этике, то давайте не играть. Я врач. Я приняла тяжелые роды профессионально и безупречно. Все остальное — личная месть мужа.

Собственный голос звучал удивительно спокойно.

Как у кого-то другого.

Сильнее.

Холоднее.

Умнее.

— Нам нужно будет изучить все обстоятельства, — сказала женщина.

— Изучайте, — кивнула я. — Но тогда изучайте и источник жалобы. И временную связь с моим бракоразводным конфликтом. И участие в этом лиц, аффилированных с администрацией города.

На слове “администрация” главврач заметно занервничал.

Вот и хорошо.

Пусть нервничают все.

Хватит нервничать только мне одной.

--

На выходе из роддома меня ждал Гордей.

Не в машине.

Не в кабинете.

Прямо у главного входа, как человек, уверенный, что может занимать собой любое пространство, пока ему это нужно.

Темное пальто, руки в карманах, лицо спокойное.

Только по глазам я сразу поняла: он уже знает, что я не стала тихо соглашаться на отстранение и не расплылась по стулу в слезах перед комиссией.

Я остановилась в трех шагах от него.

— Красиво, — сказала я.

— Что именно?

— Жалоба. Комиссия. Этические нормы. Очень чисто.

Он даже не моргнул.

— Ты правда думаешь, что все в мире делается по моей команде?

— Нет. Просто все, что бьет по мне, почему-то удивительно удачно ложится в твой интерес.

Гордей чуть наклонил голову.

— Ты сейчас не в той форме, чтобы работать с женщинами в роддоме.

— А ты, видимо, в прекрасной форме, чтобы оплодотворять пациенток и ломать матерей своих детей.

Он выдохнул.

Почти устало.

— Влада, я приехал не ругаться.

— А что? Заботиться?

— Договориться.

Я едва не рассмеялась.

— Ты удивительно верен себе. Даже на пепелище все равно хочешь “договориться”.

Он сделал шаг ближе.

Не вторгаясь.

Почти уважая расстояние.

И вот это почти было хуже всего — когда насилие надевает на себя вежливость.

— Поехали поедим, — сказал он. — Спокойно поговорим.

— Нет.

— Ты даже не даешь шанс...

— Нет, Гордей. Шанс был до Миланы. До сына. До роддома. До коробок в холле. До комиссий. До того, как мои дети впервые увидели, что дом может выплюнуть их мать.