Тётка с багажом, или билет в молодость! - Кахр Ирин - Страница 5

— Знали, — голос стал жёстче. — Но депо перегружено, очередь на ремонт — месяц. Пока состав стоял, мы хоть груз обернули.

Тоня присвистнула про себя. Месяц. Система, в которой техника разваливается, а чинить её негде. Она такие отчёты в архивах разбирала — и всегда удивлялась, как это вообще не развалилось всё к чертям. Только сейчас вместо старых пожелтевших страниц перед ней стоял живой человек с напряжённым лицом и светлыми глазами, которые смотрели на неё с чем-то новым — не с надеждой, с настороженным уважением.

— Месяц — это много, — сказала она вслух. — А за это время двигатель мог клинануть где угодно. Даже на подъёме. Или на мосту. Вы бы тогда не три часа стояли.

Демид молчал. Только желваки заходили на скулах. Пальцы снова задвигались по фуражке, и Тоня вдруг заметила, какие у него руки — широкие, в мозолях, с чёткими выступающими венами. Руки человека, который привык не только отдавать приказы, но и работать.

— Вы... вы разбираетесь? — спросил он тихо.

Тоня чуть не ответила «немного», но вовремя прикусила язык. «Немного» — это она так, для протокола. На самом деле она эти схемы, эти правила, эти аварии знала по диссертации, которую защитила пятнадцать лет назад. А до того — по книжкам, которыми в детстве зачитывалась о паровозах и железных дорогах.

— Читала, — выдохнула она, наконец сообразив, что только что чуть не похоронила карьеру Киры-дуры. — В институте. Кажется...

Сзади кашлянули. Тоня обернулась.

Профессор, который до сих пор стоял чуть поодаль, вдруг шагнул вперёд, теребя край длинного сюртука, что сидел на нём мешком. От него пахло старыми книгами, чернилами и почему-то мятой. Лысеющая голова, круглые очки, рыжеватые остатки волос, торчащие в стороны. Парадный наряд явно был ему не по размеру, и профессор то и дело поправлял воротник, который норовил наехать на уши. Но глаза за стёклами смотрели остро, с живым, нетерпеливым блеском.

— Вы говорите о старой ветке, — голос у него оказался высокий, слегка скрипучий, но в нём чувствовалось живое нетерпение. — А ведь это наша проблема. Если бы мы могли восстановить её до депо, то разгрузили бы узел и не гоняли бы составы в объезд. Но двигатели...

— Двигатели, — перебила Тоня, поворачиваясь к ним. Корсет снова впился в рёбра, и она невольно выдохнула сквозь зубы. — У вас что, все старые?

Профессор словно только этого и ждал. Вспыхнул, поправил очки, которые съехали на нос, и выпалил:

— Старые! Но у нас есть новые разработки! Теоретически — они сокращают износ в два раза. Но практика... — он махнул рукой, и широкий рукав сюртука хлопнул по воздуху. — Не работают. Не хватает мощности, угол лопастей подобран неправильно...

— Угол лопастей? — переспросила Тоня, и в голове что-то щёлкнуло. Она вспомнила старые чертежи, которые разбирала с научным руководителем. Тогда ещё смеялась, что это никому не пригодится. — Вы пробовали изменять угол атаки?

Профессор замер. Его лицо, ещё секунду назад взволнованное, вдруг стало сосредоточенным, почти хищным. Он сдвинул очки на лоб, и без них глаза его казались огромными, лихорадочно блестящими.

— Угол атаки? — повторил он медленно. — Вы... вы знаете, что это такое?

— В институте читала, — пробормотала Тоня, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Она сказала лишнее, теперь поздно, но продолжала говорить, уже на автопилоте: — В старых записях. Если пар подаётся под другим углом, он создаёт большее давление на лопасти. Соответственно, КПД растёт.

Профессор открыл рот. Потом закрыл. Потом снова открыл, собираясь спорить — видно, привычка учёного. Но вдруг замолчал. Задумался. Глаза его стали квадратными. Сюртук съехал с плеча, но он не заметил, застыв с поднятой рукой.

— Это это же — Он схватился за голову, взъерошив редкие волосы. — Я думал об этом! Но не проверял! Надо срочно считать!

Он развернулся и чуть не побежал, бормоча под нос цифры, споткнулся, даже не заметил. Про попрощаться не вспомнил. Сюртук развевался за ним, как знамя.

Наступила тишина. Демид смотрел на Тоню с нескрываемым потрясением. Князь, стоявший рядом, медленно повернул голову. В его взгляде лёд смешался с острым любопытством — так смотрят на внезапно заговорившую куклу, пытаясь понять, что сломалось в механизме. Ветер стих, и на перроне на миг стало тише — разъехавшиеся пассажиры уже покинули платформу, но в отдалении всё так же гудела толпа у выхода.

— Кира, — сказал князь негромко, с той самой вежливостью, от которой у Тони зубы сводило. — Вы меня удивляете. Я, признаться, не знал, что вы в институте интересовались магомеханикой.

Тоня мысленно выругалась. Князь явно заподозрил неладное. Дура Кира в жизни бы не знала про угол атаки и уж точно не стала бы сыпать техническими терминами на перроне. Значит, надо срочно придумать правдоподобное объяснение. Она лихорадочно перебирала варианты, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Хорошо хоть в ярком дневном свете это не так заметно.

— Ну, так вышло, — выдавила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Может, отец что в детстве рассказывал, а тут после вчерашнего всё в голове перепуталось...

Князь поднял бровь, но спорить не стал. Только желваки на скулах снова заходили. Он кивнул Демиду:

— Нам пора. Кира Петровна устала с дороги. До встречи.

Тоня тоже кивнула.

— Спасибо, что встретили.

Демид поклонился, и в этом поклоне было что-то новое — не только вежливость, но и осторожный интерес. Он хотел что-то сказать, но князь уже увлёк Тоню к выходу с перрона. Его пальцы вцепились в её локоть крепче, чем нужно, но она не сопротивлялась.

На привокзальной площади толпились экипажи, носильщики, извозчики. Пахло лошадьми, дешёвым табаком и горячим маслом. И несколько машин — Тоня аж голову вывернула, провожая взглядом одну из них. Похожа на старый «рено», только без выхлопной трубы и с какими-то мерцающими значками на капоте.

— Ваша машина у отца осталась, — сухо заметил князь, проследив за её взглядом. — В гараже особняка. Если не разучились водить.

Есть машина — значит, будет чем уехать, если всё пойдёт совсем не так. Тоня промолчала, но запомнила.

Князь подвёл её к экипажу — самому обычному, с лошадьми, пахнущему кожей и сеном. Открыл дверцу, и Тоня попыталась забраться внутрь.

И тут же чуть не грохнулась лицом вниз.

Каблук зацепился за подножку, турнюр сзади выперло так, что она не могла согнуться, а корсет, проклятый корсет, снова впился в рёбра, не давая сделать нормальный вдох. Тоня застыла в полусогнутом положении, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

— Сударыня, — раздался сзади голос князя. В нём не было иронии, только усталая вежливость. — Позвольте.

Он взял её за талию — руки оказались сильными, неожиданно крепкими — и буквально впихнул внутрь, развернув так, чтобы турнюр не застрял в дверном проёме. Тоня плюхнулась на сиденье, как куль с мукой, и только чудом не заехала головой в противоположную дверцу.

— Спасибо, — выдохнула она, стараясь не смотреть на него.

Князь молча сел напротив. Экипаж тронулся, за окошком поплыли улицы Звениграда — старые дома, вывески, редкие прохожие. Где-то вдалеке снова прогудел паровоз, и Тоня вздрогнула.

Князь молчал. Тоня молчала, чувствуя, как корсет душит, как колотится сердце, как дрожат руки, которые она спрятала в складках платья. Но долго выдерживать паузу не умела.

— А ведь и правда, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно, — память — штука странная. Не знала, что помню про эти лопасти, а тут вдруг всплыло. Наверно, отец когда-то рассказывал, а я и забыла.

Князь посмотрел на неё долгим взглядом. Его лицо в дневном свете казалось высеченным из камня.

— Не знал, что вы в институте вообще что-то читали, кроме записей о собственном Сферуме.

Тоня осеклась. Покусывая губу, отвернулась к окну и пробурчала недовольно, почти себе под нос:

— Хотя нет... наверно, у отца в библиотеке читала. У него там много всего.

Князь ничего не ответил. Смотрел в окно, но Тоня кожей чувствовала — краем глаза он следит за каждым её движением. В экипаже пахло его одеколоном — дорогим, горьковатым, с нотками можжевельника. И лошадьми, и старой кожей, и чем-то ещё неуловимым, от чего затылок покалывало.